| |

Глава V: Воруй-Страна, или чеченизация России 3

Смешно сказать, но бумаги и картона Россия покупает за рубежом больше, чем экспортирует, ежегодно затрачивая на это около 2 миллиардов долларов.

Весь мир укрупняет предприятия лесопромышленного комплекса, чтобы поднять уровень переработки древесины, а наша страна и здесь не сворачивает с курса Бнай Брита на дробление экономики. Опасны для власти олигархов большие рабочие кол­лективы, которые всегда могут дать ей по сопатке. Частные компашки добивают оборудование, смонтированное еще в догорбачевские времена, и гонят за границу кругляк. Зато с карликов российским чиновникам проще дань собирать.

Это отрасль близка нам, кто делает газеты, журналы и книги. Потому и остановился на ней подробнее. С помощью Ельцина гайдаровская команда все плотнее брала правительство под контроль. Стычки с ней участились — не буду занимать ими время читателей. Скажу только, что стало тошно ходить на заседания кабинета министров, и в Кремль обращаться с отстаиванием каких- либо идей с каждым разом становилось все бесполезнее. Президент завел машину бнайбритских реформ и, сидя где-нибудь в стороне с удочкой иди ружьишком, только прислушивался к шуму мотора: нет ли перебоев?

Впрочем, создание правового и даже экономического фундамента вольных средств массовой информации тогда больше зависело от Верховного Совета, чем от правительства и даже Кремля. Так распоряжалась властью старая конституция. Мининформ- печати это учитывало. Сначала у меня были славные отношения с большинством членов парламента и самим Хасбулатовым.

Портились они помимо моей воли — на меня падали и тень соратничества с Ельциным, которого все больше ненавидели депутаты, и беспочвенные подозрения в причастности к выработке экономической политики Кремля. (Не мог же я кричать вместе с ампиловцами: «Банду Ельцина под суд!», находясь в этой «банде», хотя бы для выполнения задач, поставленных журналистской профессией). Больше всего ссорили нас со спикером и его командой телевизионщики да газетчики, порой сами того не желая.

Я прервал разговор о Хасбулатове, чтобы сделать крайне важные отступления. И увлекся. А между тем позиция Руслана Имрановича со товарищи сыграла большую роль в определении места средств массовой информации в зарождающемся государ­стве Россия. Вспомнить об этом для завершения разговора о нервозной поре, мне кажется, будет полезно.

13

В декабре 91-го наше министерство представило на утверждение Верховного Совета свой проект закона о средствах массовой информации. Возглавлял группу разработчиков проекта мой заместитель, юрист Михаил Федотов. Подготовленный доку­мент, на первый взгляд, мало чем отличался от Закона СССР о печати. Но дьявол всегда таится в деталях. Парламент Советского Союза, где верховодили партократы, вымарал из того закона многие детали — статьи, предоставляющие широкие права журналистам. Мы вернули дьявола на место— проект получился более радикальный, учитывал новую политическую ситуацию.

Представлять изделие Мининформпечати в Верховном Совете было поручено Михаилу Федотову как квалифицированному юристу, способному укачать правоведческой демагогией супротивников-верхоглядов. Он храбро сражался, но в шуме и гаме не сумел торпедировать ряд вредных поправок.

Генеральный прокурор России Степанков, например, продавил в закон норму, позволявшую его и остальным репрессивным службам требовать от журналистов безо всякого суда раскрывать конфиденциальные данные об источниках информации. («Кто слил вам сведения? Подайте нам этого сукина сына на растерзание — иначе начнем проводить в редакции обыски»). Другая поправка устанавливала запрет на использование журналистами скрытой аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки. Нельзя было, не нарушая закон со всеми вытекающими последствиями, снимать и показывать митинги, бесчинства ОМОНа. А пожелаешь зафиксировать на камеру взяточника в момент получения денег, сначала испроси у него дозволения.

Были еще поправки. Закон приняли со всеми этими запрети- ловками.

У председателя комитета по средствам массовой информации, члена Президиума Верховного Совета России Вячеслава Бра- гина мы собрались обсудить провальную ситуацию. Брагин успел побывать замредактора районной газеты, долго служил первым секретарем Бежецкого горкома и Центрального райкома КПСС города Калинина. По биографии вроде партократ, а на деле оказался человеком самых твердых демократических убеждений. Вместе со своим комитетом он активно боролся за министерскую редакцию закона.

— Пойдем к Руслану Имрановичу, — сказал мне Брагин. — Посоветуемся, как исправлять положение. Он, мне кажется, политик с прогрессивными взглядами.

Хасбулатов поворчал на нас за то, что мы обленились и не поработали предварительно со всеми парламентскими фракциями — теперь вешаем проблему на него. А ему и без нас есть чем заняться. Но посоветовал: надо погнать в прессе волну недовольства, а я должен уговорить Ельцина отказаться подписывать закон о СМИ с «вредными» поправками, утвержденными Верховным Советом. Тогда закон придется вернуть на переутверждение. Здесь его постараются принять заново без поправок. Тогда формалистикой власть еще не болела.

Погнать волну особого труда не составило. И с Ельциным у меня получился удачный разговор. Правда Борис Николаевич посомневался: вето он наложит, а депутаты возьмут да и преодолеют его. Президент не желал ссориться с Верховным Советом из-за каких-то, как ему казалось, пустячных поправок. Я сказал ему, что в парламенте найдут возможность безо всяких дискуссий проголосовать за первоначальный вариант закона. Он согласился.

И действительно в последний день предновогодней сессии, 27 декабря вопрос об отмене «вредных» поправок вынесли на голосование. Шел уже десятый час вечера — все одной ногой были в аэропортах, предвкушая встречи с родными. Никто не рискнул вылезти с предложением начать обсуждение — его бы ошикали, засыпали язвительными словами. Депутаты за пару минут отменили свои же поправки. Закон пошел к президенту, тот его подписал.

Все-таки славные времена были для журналистов. Два центра власти с России — Кремль и Белый дом, и каждый хотел расположить к себе пишущую братию. Понимали, что идиллические отношения между этими центрами скоротечны, все старались расширить для себя базу поддержки. А без симпатий прессы добиться этого сложно. Грех было не использовать эту ситуацию.

С комитетом Вячеслава Брагина Мининформпечати тогда действовало рука об руку. Мы не раз обсуждали, как в нашей совместной политике сообразовываться с обстоятельствами. И как обеспечить самостоятельные позиции средствам массовой ин­формации в новом российском государстве.

< . . . >

Немытая «демократическая» толпа, ворвавшаяся во власть, принялась все старое выкорчевывать, рушить, а вот прикладную роль СМИ очень желала оставить. Из подручных КПСС журналисты должны были тут же превратиться в подручных новоявленных вельмож.

(Почти каждое заседание кабинета министров начиналось визгом каких-нибудь членов правительства из гайдаровского призыва о «распоясавшейся прессе». Они, видите ли, Бога за бороду взяли, а шавки от СМИ бесстыдно их критикуют. И почему я, министр печати, не ставлю этих шавок на место? Трудно было втолковывать вчерашним завлабам прописные истины демократии. Для себя люди хотели воли без берегов, а всем остальным надлежало жить по установкам этих необольшевиков. Только из-за наличия второго центра власти в России ненависть «реформаторов» к свободе слова не простиралась дальше раздраженных словесных выплесков).

Пусть это прозвучит громко, но мы имели исторический шанс застолбить за средствами массовой информации надлежащее место в обществе. Старая чиновничья армия была рассеяна, меняла трясущимися руками свои политические маски, а новая — еще не успела разбухнуть, сплотиться во всепожирающий левиафан, озабоченная внутренней борьбой за лидерство в первоначальном накоплении капитала.

Между ними для свободного слова образовался неприкрытый проход к выгодным прочным позициям, в прессе мы запустили тогда термин «четвертая власть» и как для самостоятельной ветви принялись закладывать под нее фундамент, наравне с пред­ставительной, исполнительной и судебной властями. Ведь демократия может держаться только на этих четырех равноудаленных опорах: сместишь одну да другую — сооружение накренится и сползет во тьму беззакония.

За ельцинской концепцией строительства капитализма в Росси уже тогда просматривались некоторые контуры будущей страны. Небольшая прослойка людей, озолоченная украденным добром, станет опорой власти. Между этой смычкой и остальным населением будет все время подниматься градус враждебности. Чтобы обезопасить себя и сохранять конструкцию такого государства, власти придется наращивать репрессивный аппарат постоянно и не гнушаться в борьбе со своим народом жестокими методами оккупантов.

Возможно, сам Ельцин глубоко не задумывался об этом. Скорее всего, так и было. Тогда ему казалось, что доверием народа он обеспечен навечно.

Но его подсказчики логику развития знали и смотрели на несколько десятилетий вперед. Насильственное изничтожение нашей индустрии, ее дробление ставили целью не только выдворение России с мировых рынков как сильного конкурента. Попутно сокращалась база для создания и подпитки мощных оппозиционных движений. Сколько бы ни тужились разные группы недовольных, желающие России добра, а без этой базы трудно слепить политические партии, которые говорили бы с режимом на равных. Или несли бы ему угрозу.

(Бнай Брит это хорошо понимает. Его структура — Европейский Союз «ЕС» вытравливает в Старом Свете всю почву, где могут вызреть опасные для Всепланетной Олигархии гроздья гнева. В Польше, например, рассадником революционной заразы, давшем миру движение «Солидарность», считались судостроительные верфи Гданьска, Гдыни и Шецина. ЕС долго выкручивал руки властям этой страны и таки выкрутил, пригрозив финансовыми блокадами: верфи в Гдыне и Шецине закрыли, а в Гданьске оставили только один стапель. Многие тысячи докеров были выброшены на улицу и рассованы по ларькам — торговать пивом и си­гаретами.)

и для средств массовой информации в таком обществе уготована судьба не сторожевых псов демократии, а пособников режима с его олигархическими подпорками. Без финансовой независимости не может быть независимости и политической.

Мы это осознавали. Закон о СМИ, как бы он не грел наши души, был только первым шагом вперед. Нужен второй, более сложный шаг— к материальной самостоятельности журналистского цеха. Надеяться на спонсорство таких патриотов-капиталистов, каким был незабвенный Савва Тимофеевич Морозов? Но откуда им будет взяться при ельцинской концепции общественного устройства.

Идея моя отдавала немного маниловщиной, но я засел за подготовку законопроекта о Национальном Фонде развития средств массовой информации. С четырьмя представителями в Наблюдательном совете от разных ветвей власти и большинством в руководстве посланцев от Союза журналистов России Фонд действовал бы в автономном режиме самоуправления. Государство, по проекту, передавало ему в собственность газетно-журналь- ные комплексы, некоторые бумажные комбинаты, заводы по производству полиграфической и аудиовизуальной техники. А еще Фонд получал право распоряжаться теле- и радио частотами: давать журналистам лицензии на их аренду (именная аренда исключала бы нынешние спекуляции частотами). Фонд мог иметь сеть своих коммерческих банков — снабжать редакции дешевым кредитом и вкладывать деньги в развитие материальной базы СМИ. Лишал его законопроект только одного права — вмешиваться в редакционную политику СМИ.

Я не садился бы за этот закон, если бы в Кремле и Белом доме не провел предварительную разведку. В приватных беседах ключевые фигуры парламента обещали содействие в создании Фонда. Тем более, что Фонд — не частная лавочка, а будет под контролем общественности и что в составе его руководства предусмотрено место для члена Верховного Совета. Большинство депутатов тогда искренне желало независимости СМИ. Возникал только вопрос: а как на это посмотрит президент?

С Ельциным в ту пору мы ходили еще, что называется, в обнимку. Завел с ним разговор о создании Фонда. Сказал, что это не только моя идея, а инициатива журналистских коллективов России. И что они, как и прежде, рассчитывали на помощь своего президента. Упоминания о вере пишущей братии в доброту Ельцина всегда нравились Борису Николаевичу. Как этим не воспользоваться! Для укрепления личной власти ему еще нужны были симпатии прессы.

в детали проекта он не вдавался, но суть уловил сразу.

— Четвертая власть? — раздумчиво произнес президент. — Вы хотите создать государство в государстве. А кому оно будет подчиняться?

— Закону, — ответил я. — Только закону. Как и другие ветви власти. А чтобы журналисты не злоупотребляли свободой, им тоже необходима система сдержек. Вот за этим-то у депутатов дело не станет.

— Особенно у коммунистов, — вскочил на своего любимого конька президент. И разрешил: — Ладно, работайте над законом, но не спешите— тут надо много согласовывать. А журналистам скажите, что я их поддерживаю.

И я работал, согласовывал с другими министрами перечень объектов для передачи в собственность Фонда, Чтобы ублажить депутатов — недругов журналистского цеха, в стахановском темпе передал в парламент для обсуждения законопроект о недо­пустимости вмешательства СМИ в частную жизнь граждан России. Но руки до него у Верховного Совета так и не дошли.

А Руслан Хасбулатов, на которого мы с Брагиным лелеяли большие надежды, вдруг начал бронзоветь от свалившейся на него власти. Появилась манера обрывать на сессиях выступления депутатов, отпускать по поводу и без повода ядовитые реплики. Даже походка у него изменилась: из энергичной — в вальяжную поступь Хозяина.

Я давно заметил, что многие мужики небольшого росточка, взлетев на высокий пост, начинают комплексовать и пытаются как бы исправлять в себе недоделки природы. Одни, чтобы выше казаться, постоянно вытягивают шею, другие приподнимают плечи, а третьи, вручая ордена, привстают на цыпочки.

Хасбулатову недодало роста голодное послевоенное детство. Сначала он не обращал на это внимания, но постепенно вжился в роль вице-вождя России и стал ходить на заседания в туфлях на высоких каблуках.

Журналисты это сразу приметили,

И когда Руслан Имранович начал все чаще одергивать окриком своих оппонентов, пускаться в хлестаковщину, — камеры в телерепортажах на федеральных каналах стали скользить с самодовольного лица спикера на его обувь. Как бы подчеркивая этим несоответствие высоких каблуков приземленности мыслей.

Хасбулатов приходил в ярость. Кавказский темперамент не позволял ему спокойно воспринимать даже путную, без ерниче- ства критику парламента. Руслану Имрановичу чудилось, будто неблагодарное журналистское сообщество объявило войну Верховному Совету и лично его председателю.

Я чувствовал, что Мининформпечати теряет союзника своим законопроектам. Но если прессе сказали бы даже «Стоп!», никто бы не среагировал на эту команду.

СМИ тогда не раболепствовали перед властью, не церемонились с ней. На вранье ловили и Президента России, министров и депутатов. Отслеживали, как расходовали деньги налогоплательщиков. И полоскали имена расхитителей. В общем, называли вещи своими именами. Многие чиновники скрипели зубами, но замахиваться на журналистское сообщество, как на осиный рой, боялись.

Нынешняя публика — вещающая и пишущая — как-то быстро встроилась в фальшивый хор бездарей-«единоросов» со своими подпевками о маразме начала 90-х. Не надо! Маразм вполз в Россию потом и продолжает крепчать по сей день. В том числе, с помощью крепостных средств массовой информации. Будто на большинство сегодняшних журналистов посмотрел глазами свободного волка на его сородичей Владимир Солоухин:

Вы серыми были. Вы смелыми были вначале. Но вас прикормили, И вы в сторожей измельчали. И льстить и служить Вы за хлебную корочку рады. Но цепь и ошейник Достойная ваша награда...

Вижу, как журналисты кремлевского пула (и не только они!) испытывают что-то вроде оргазма от прикосновения к своему плечу липких рук титулованных чиновников. Зрелище такое, будто таракан ползет по твоей тарелке с борщом.

Журналистов раззадоривала вспыльчивость Хасбулатова — его шпыняли со всех сторон, теряя иногда чувство меры. Отношение между ним и пишущей братией накалялись. Руслан Имра- нович тормошил меня и требовал повлиять на журналистов. Еще были надежды хотя бы притушить накал противостояния и затем попытаться провести-таки через Верховный Совет закон о Национальном Фонде и другие акты для становления Четвертой власти.

С Вячеславом Брагиным мы, как миротворцы, устроили дружескую встречу спикера с главными редакторами газет. Дружбы не получилось: редакторы — зубры не хотели слышать о компромиссах даже из тактических соображений. Они полагали, что сво­бода слова дана им навеки вечные демократической сутью нового государства, и не надо сохранять да и отстаивать это право гарантирующими законами, иногда обнимаясь с теми, с кем не хотелось, и маневрируя.

Я внес в Верховный Совет проект закона об ответственности за диффамацию. Чуть-чуть успокоенный Хасбулатов сказал с трибуны: «Оружие свободы пресса пустила в ход против парламента, который их благословил на свободу... Сегодня надо бы принять тот закон, который предложил министр печати Полторанин. Необходима взаимная ответственность». Но в суматохе закон провалили. Причем заблокировали его сторонники гайдаровской команды. Не поняли? А может быть, хотели более радикальных мер!

И действительно, на обсуждение Верховного Совета депутаты представили Постановление о создании в телерадиокомпаниях наблюдательных советов из чиновников с неисчерпаемыми кадровыми полномочиями («Всех несогласных уволить, все острые передачи закрыть!») и поправку в Уголовный Кодекс России о применении уголовного наказания за критику высших должностных лиц.

Тут уж журналисты поднялись из окопов все как один. Вокруг постановления и поправки депутаты подискутировали на сессии, но утверждать их не стали.

Ситуация высвечивалась более-менее четко: редакторы, надеясь на поддержку влиятельного тогда Министерства печати, блефовали, а парламент пытался брать их на испуг. Супервлиятельность нашего министерства — не моя выдумка. Это депутаты Верховного Совета требовали от президента приравнять его за политический вес к силовым ведомствам, чтобы нельзя было назначить министра без согласия ВС.

Чувствительней других кусала ключевых членов парламента газета «Известия». Коллектив там подобрался способный, не юлил, а открыто поддерживал либералов. Это было право независимого издания («вольную» «Известия» получили после инсце­нировки с ГКЧП): можно уважать или презирать журналистов за такую позицию, но никто не смел мешать им высказывать свои убеждения. Газета регулярно показывала темные пятна на белых одеждах парламента и делала это квалифицированно. Чем умножала злость депутатов.

Однажды поздним вечером я ехал из Кремля домой, и мне в машину позвонил Хасбулатов. После недолгих прелюдий он сказал:

— Президиум Верховного Совета просит вас закрыть газету «Известия».

— Как закрыть? На каком основании? — опешил я. — Закона они не нарушили ни разу.

— Нарушили — не нарушили, какая разница, — начал заводиться Руслан Имранович. — у них юристы сверяют каждую запятую, а вы найдите повод — вы же министр печати. Группа дельцов прикарманила массовое издание и третирует неугодный ей Верховный Совет. Чей заказ они там выполняют, не знаю.

Я сказал, что идея Президиума Верховного Совета очень плохая — это рудимент сусловщины. Одной рукой парламент давал свободе слова дорогу, а другой — хотел затыкать критике рот. «Ты берешься за молнию вместо ответа, — значит ты, Зевс, не прав!» У Верховного Совета свое издание— «Российская газета», своя телекомпания — ВГТРК, где председатель Олег Попцов дружен с Хасбулатовым, сеть своих средств массовой информации в регионах... Сколько возможностей размазать «Известия», если они не правы, но размазывать надо в дискуссиях, а не запретительным катком.

Мы разговаривали долго, Руслан Имранович трамбовал меня безуспешно, а в конце сказал:

— Вы так рьяно защищаете «Известия», но попомните меня: они и вас продадут за копейку.

(И в этом оказался прав Хасбулатов. В 95-м, когда олигархи с подачи Кремля рассовывали по карманам прессу России, я был председателем Комитета Госдумы РФ по информационной политике. И пытаясь спасти остатки независимости журналистов, пробивал закон о государственной поддержке СМИ. Помимо налоговых и других льгот для вольных редакций включил в закон раздел о создании того самого Национального Фонда — разозленный хас- булатовский Верховный Совет больше не захотел помогать прессе.

Закон позволял редакциям вести независимую экономическую политику, а не сдаваться в рабство денежным мешкам. И против него, сомкнувшись, активно выступали нувориши и Кремль. Под их дуду запела подкупленная братия ряда изданий. Журналисты «Известий», уже продавшие к тому времени душу дьяволу — олигарху оказались в первых рядах атакующих спасительный документ.

Потом известинцы перегрызлись из-за денег друг с другом. Кто-то из них остался на месте, а кто-то побежал создавать другую газету под другого хозяина. Затем под третьего. Так и бегают, запыхавшись. Выбор между свободой и деньгами — тяжелое моральное испытание. Не многие могут подняться до правильного решения.)

Если булгаковских москвичей испортил квартирный вопрос, то смертельную дозу яда в нормальные отношения между вождями Верховного Совета и Мининформпечати внесла последующая история с «Известиями». В этой истории столкнулись два принци­па. Депутатов даже не. сама газета интересовала, им важно было преподать урок обществу: если высшей власти новой России — Верховному Совету возжелалось высечь строптивых, то она это сделает непременно.

Я тоже не питал нежных чувств к журналистам «Известий», но мне хотелось показать вместе с ними, что и высшей власти в демократическом государстве должно быть не все дозволено. Нельзя было допустить создание прецедента.

Вскоре руководители Верховного Совета задумали лишить «Известия» независимости и сделать их официальным изданием парламента как в старые времена, когда они считались органом Верховного Совета СССР. Но разбить топором опасались, предугадывая свирепое нападение даже не осиного, а шершневого роя средств массовой информации. Решили пустить в ход шантаж, чтобы принудить коллектив добровольно согласиться на изменение статуса газеты.

Мне позвонил главный редактор «Известий» Игорь Голембиовский и попросил подойти (министерство находилось в пяти шагах от газетного комплекса), и поддержать. К ним приехал зам Хасбулатова Николай Рябов (тот самый, что был потом председателем ЦИКа) и нагонял на журналистов разные страхи.

Я пришел, собрание было в разгаре. Вспотевший от напряжения Рябов зачитывал ультиматум: если редакция откажется от почетной сдачи на милость Верховного Совета, то здание у нее отберут, из помещений всех выселят, распространение газеты прекратят, доступ к полиграфическим мощностям перекроют. Ошалевшие от таких перспектив журналисты перешептывались и пожимали плечами.

Захотели послушать мою точку зрения. Я сказал, что это выбор самих журналистов: пастись на вольном лугу или хрумтеть сеном в стойле государственной структуры. Пусть сами думают. Но мы не для того пробивали закон о средствах массовой информации, чтобы запускать процесс вспять. А что касается рябовских угроз, то на каждое действие есть противодействие. Коли на то пошло, наше министерство увеличит независимым «Известиям» сумму дотации, обеспечит печатание и распространение газеты.

и о помещениях для редакции позаботится. (На следующий день я пришел к Ельцину, рассказал ему обо всем, и он поручил правительству срочно передать редакционное здание «Известий» в собственность коллективу. В то время Борис Николаевич еще не­редко выступал как ситуативный союзник свободы слова. Как, впрочем, и Руслан Имранович — только с другого фланга). Рябов уехал ни с чем.

Не знаю, что он докладывал в Белом Доме, но Хасбулатов сказал на заседании президиума:

— Это Полторанин подговаривает журналистов выступать против Верховного Совета. Теперь понятна их наглость.

На сей раз он ошибался. Не до интриг, когда пробираешься к главной цели — созданию Четвертой власти (а разгром «Известий» этому только противодействовал. Вслед за российским парламентом начали бы прибирать газеты к рукам краевые, областные и городские власти).

Хотя Ельцин наставлял меня: «Не отдавайте им печать!» — им, значит Верховному Совету, но и под контролем президента она не должна оставаться: наденет розовые очки, разучится называть вещи своими именами. Одно спасение — независимость всех средств массовой информации на всех уровнях. Но союзники в парламенте превращались в недругов независимой прессы и стали отмахиваться от идей нашего министерства, как от надоедливых мух. Ситуация вошла в ступор.

И тут я совершил большую ошибку. Не выдержал. Горячность подвела. Случилось это так.

Еще несколько недель толклись депутаты вокруг проблемы «Известий». В сторону были отложены важные экономические вопросы, тянул Хасбулатов и с принятием уже готового закона «О Совете Министров — Правительстве Российской Федерации». Хотя этот закон урезал самодержавные полномочия президента, а самому Верховному Совету давал право отправлять в отставку правительство и контролировать работу Кабинета министров.

Наконец вопрос о судьбе «Известий» Хасбулатов вынес на обсуждение сессии Верховного Совета. Мне предложили выступить перед депутатами.

У меня было компромиссное предложение, которое мы обговаривали заранее: «Известия» остаются независимыми, но какое-то время используются как носитель для вкладыша — издания парламента. Для этого Верховный Совет должен создать свою редакцию — она будет готовить еженедельные четырехполосные вкладыши. И за определенную плату известинцы начнут их доставлять подписчикам вместе со своей газетой.

Членов редколлегии «Известий» тоже вытащили на заседание: они молча ожидали своей участи, пристроившись в правом углу зала. А депутаты, будто с цепи сорвались. Журналистов и оскорбляли и ругали за материалы. Кто-то кричал, что газета совсем потеряла совесть: отказалась печатать размышления о жизни его, члена Верховного Совета. Тогда многие депутаты стремились напомнить о себе избирателям через средства массовой информации.

Руслан Имранович предоставил мне слово. Я молчал на трибуне минуту-другую — ждал, когда утихнет шум. Но он не прекращался. Вот тут-то совсем некстати во мне проснулся бес.

— Послушайте, — сказал я депутатам, — ну как вам не стыдно. У вас дел невпроворот, а вы целый месяц мстительно топчитесь на «Известиях». Оставьте в покое редакцию и газету, займитесь страной...

Поднялась буря возмущения — к такому тону здесь еще не привыкли.

Хасбулатов прогнал меня с трибуны.

— Он пришел нас учить, — бросил мне в спину Руслан Имранович.— Учитель нашелся...

Компромиссное предложение озвучить я не успел. И стал врагом не только Хасбулатова, но и значительной части членов Верховного Совета. О совместной работе над созданием Четвертой власти теперь не могло быть и речи. Даже законопроект нашего министерства о равных финансовых и налоговых льготах для газет как оппозиционной, так и проправительственной ориентации руководство парламента отмело с порога. Мы были вынуждены продолжать выделение дотаций по заявкам редакций, а в этом случае добиваться объективности крайне трудно.

Пусть не клянут меня свободолюбивые журналисты за срыв: что было, то было. Я готов ради дела посыпать голову пеплом, только подайте результат. Но в настроениях самого Верховного Совета уже чувствовались негативные перемены: многие депутаты как бы устали от демократии, от газетного прессинга и хотели прежних порядков.

Хасбулатов уговорил членов парламента, и они проголосовали за постановление, которым подчинили независимые «Известия» Верховному Совету. Спикер торжествовал. Стал подбирать кандидатов на посты главреда своей газеты и его замов. Засуетились по коридорам Белого дома различные претенденты.

Но не дремли и сторонники свободной печати. Мои друзья юристы Сергей Шахрай и Александр Котенков вместе с Игорем Голембиовским направили жалобу в Конституционный Суд

Российской Федерации, и тот признал Постановление Верховного Совета «О газете «Известия» не соответствующим Основному закону страны. Суд «потребовал привести все правоотношения, оформившиеся на основании неконституционного акта, к состоянию существовавшему до применения этого постановления Верховного Совета РФ». Издание осталось независимым.

Руслан Имранович переживал свое поражение болезненно. Поначалу мы обменивались с ним легкими колкостями в печати, затем во взаимных высказываниях стала просачиваться агрессивность, а потом Хасбулатов принялся называть меня Геббельсом. В одном из интервью он зло сказал: «Мы должны не только снять с работы Полторанина, но и посадить его». «За что?» — спросил журналист. Найдем за что, ответил сердитый спикер.

Удивляюсь способности многих наших политиков уживаться со всеми и при любых поворотах событий. Наблюдаешь за ними и видишь: позавчера они были с красными, вчера — с белыми, сегодня — с голубыми или малиновыми. И всюду они свои, всюду провозглашают искренне то, что принято говорить и делать в очередной их кампании. Такими эластичными вырастают, наверно, с пеленок. Все они долгожители в российской политике.

Мне не позволяли быть со всеми «своим» рабоче-крестьянская прямота и болезненное чувство правды и справедливости (в детстве я даже мечтал быть судьей, чтобы защищать бедных, поскольку насмотрелся на унижения «маленького человека»). И высокие связи не боялся рвать.

Вот были мы на короткой ноге с вице-президентом России Александром Руцким. Дарили по случаю друг другу подарки: «Саша» — «Миша». Я даже придумал Межведомственную комиссию по борьбе с коррупцией и предложил Ельцину поставить Руцкого во главе этой структуры. А то боевой генерал зачах от безделья, сидел в Кремле, перебирая проекты коровников. Затащит к себе в кабинет, разложит листы: «Смотри, и этот коровник можно сварганить?» Ну какой из летчика животновод! Ему коррупцию надо бомбить. Ельцин согласился.

Однажды Руцкой позвонил мне и попросил подъехать к зданию книгохранилища на Профсоюзной улице: «Есть предложение». Многоэтажное книгохранилище, площадью около 50 тысяч квадратных метров, стояло недостроенное— кончилось финан­сирование. Объект принадлежал нашему министерству, и мы всюду искали средства на его завершение. Неужели вице-президент решил нам помочь?

Подъехал. Возле хранилища уже стояло несколько лимузинов, а Руцкой в сопровождении группы молодых людей кавказской наружности энергично двигался по коридорам и лестничным пролетам пустого здания. «Твоих пристроим сюда, — гово­рил он одному, решительно выбрасывая вперед левую руку, — а твоих сюда», — и швырял в сторону правую руку. Вице-президент походил на полководца, бросавшего в сражение армейские соединения. Трудно было что-либо понять из их разговора.

— Езжай за нами, там все обсудим, — сказал мне Руцкой, и мы колонной двинулись к Рублевскому шоссе.

Половина первого этажа жилого дома — офис за системой стальных дверей. Стол с коньяком и закусками, кресла, диваны. Руцкой развалился в одном из кресел и стал говорить, что на достройку книгохранилища министерство денег все равно не найдет и надо отдать здание его компаньонам. Проблема с переоформлением документов пусть не беспокоит меня. Компаньоны вице-президента согласно покивали головами и добавили: за это в мою личную собственность перейдет новый трехэтажный особняк в Серебряном бору, на берегу Москвы-реки.

Напор был прямо-таки гусарский. У Александра Владимировича усы топорщились от возбуждения. Я ответил, что это пустой разговор, министерство здание никому не отдаст и попросил Руцкого вьнйти со мной в коридор.

— Саша, не лезь в дерьмо, — сказал я ему там. — Возле тебя стало крутиться много всяких ханыг. Ты компрометируешь президента.

Сел в машину и уехал.

После этого, завидев меня, Александр Владимирович делал свирепые глаза, а я перестал заходить к нему в кабинет. Между нами образовался провал.

Уже тогда, многократно обиженный Ельциным, Руцкой за спиной президента тайно братался с Хасбулатовым. И вместе они открыли охоту на недругов Руслана Имрановича.

Позвонили мне из транспортной службы: пришли люди от Руцкого и Хасбулатова, учинили допрос — какими спецрейсами я летал в командировки и во что это обошлось государству. А я как рядовой гражданин всегда добирался только рейсовыми самоле­тами, через стойки многолюдных аэропортов. Не поверили. Перетряхнули все бумаги. Ушли ни с чем.

Заинтересовались моим жильем. Хасбулатов к тому времени уже занял квартиру генсека Брежнева, ненамного отстал от него Руцкой, неужели я не воспользовался моментом? Не воспользовался. Жил в старой квартире, полученной по строгим жилищным нормам еще в советские времена.

А мои сыновья — они-то должны были получить что-то от отцовского положения? Тоже облом. Старший сын оттрубил два года в спецбригаде ВДВ— в забайкальской Могоче («Бог создал Сочи, а черт — Могочу»), работал литературным сотрудником ча­стного издательства, а младший служил на глухом объекте в космических войсках. И жена, как назло, оставалась врачом-инфекционистом в обычной городской больнице.

Что-то найти в министерстве? Но у нас люди еще не оправились от испуга. Мы бесплатно распределяли типографскую бумагу для независимых изданий — соблазнов у чиновников хоть отбавляй. Я собрал предварительно коллектив управления и предупредил: получу информацию о вымогательствах, отвечать будут один за всех и все за одного. Но сначала первый редактор, потом второй пожаловались мне, что работники управления потребовали с них мзду. Кто конкретно?

Редакторы мялись— мялись, но фамилии назвать отказались, побаиваясь навлечь на себя гнев распределителей. Но вычислить их не составило труда.

Я вызвал к себе начальника управления, бывшего народного депутата СССР и, кстати, члена Межрегиональной депутатской группы, потребовал выдать на расправу мздоимцев — иначе солидарную ответственность понесет все управление. Не знаю, чем думал бывший народный депутат со товарищи, но вымогателей они выдавать не стали. И тогда я ликвидировал управление, уволив всех 16 сотрудников.

Пользуясь старым знакомством с Ельциным, бывший мой коллега по МГД пришел к нему с жалобой. Борис Николаевич мне позвонил. Я подробно объяснил ситуацию.

— Жестоко,— резюмировал президент.— Но, может быть так и надо делать везде.

В министерстве после этого начали дуть на воду.

Полагаю, что демократия в обществе невозможна без диктатуры порядка в госаппарате. Прежде всего — в исполнительной власти. Если происходит либерализация госаппарата, то в стране устанавливается диктатура хаоса и вседозволенности.

Я посмеивался над бесплодными попытками Руцкого с Хасбулатовым прищучить меня. И над вербовкой ими для этого дела некоторых ребят из гайдаровской братии. Но все-таки повод потоптаться на мне у них нашелся. Я сам его дал по старой журналистской привычке соваться во все дела.

Бывший корреспондент «Правды» по Восточной Германии Сергей Байгаров выпускал при Мининформпечати многотиражную газету для съездов народных депутатов России. Тогда зарубежные корреспонденты центрального органа партии были сотрудниками КГБ— возможно, и он имел какой-нибудь чин. Да только времена изменились. Все начинали с чистого листа.

Однажды Байгаров пришел ко мне с замом Чубайса по Госкомимуществу Петром Мостовым и принес справку спецслужб о положении с Берлинским домом науки и культуры. Дом, как и ряд других наших зарубежных объектов, не был переведен на баланс России, а числился в собственности уже не существующего государства СССР. МИД РФ не предпринимал никаких шагов, и свои права на этот Дом заявили Украина и Казахстан.

А пока в нем окопались дельцы из структуры вице-премьера Александра Шохина и использовали его как собственный коммерческий центр для переправки на продажу автомобилей из Германии в нашу страну. Барыши они там имели немалые, но при этом Россия постоянно выделяла средства и на их содержание, и на арендную плату. А московские покровители получали в ответ из Берлина автомашины.

В этой главе я рассказывал о чиновничьих комбинациях с заграничной собственностью, и справка по Берлину меня в общем- то не удивила (поэтому и не переводили дома в собственность России — а таких по миру было больше сорока, чтобы они оставались бесхозными). Но Байгаров с напарником пришли не просто так, а с идеей. И она была привлекательной.

Везде в большом ходу личные связи. С их помощью здание через Земельный суд Берлина предлагалось перевести в собственность РФ и сделать Российским Домом Прессы (РДП) — для издания в нем на европейских языках газет и журналов, отстаи­вающих интересы нашего государства. Из Москвы в такую даль возить тиражи не надо, как их возило Агентство печати «Новости» ~ все страны здесь под боком.

Дом, правда, из-за скверной эксплуатации сильно обветшал, ему требовался большой ремонт. Владелец немецкой фирмы, который брал на себя переговоры с Земельным судом, соглашался сделать этот ремонт, да еще поставить за свой счет новые полиграфические машины, оборудовать залы для пресс-конференций и в дальнейшем взять на себя обслуживание РДП. Но выставлял условие: за это его фирма должна иметь долю прибылей в совместном российско-германском обществе «РДП» и на правах компаньона получить в отремонтированном здании площади под несколько своих магазинов, офисов и ресторан. А полноправным хозяином Дома становилось Российское государство. Но какому ведомству дозволено управлять этой собственностью, а значит и РДП?

Должен признаться, что Мининформпечати к Берлинскому дому никакого отношения не имело. Хоть он и был бесхозным, но все равно как бы находился в компетенции чубайсовского Госкомимущества. А Госкомимущество-то как раз и предложило поделить долю управления фифти-фифти — между их ведомством и нашим министерством.

Перспектива вырвать Дом из рук дельцов, перевести его под юрисдикцию нашего государства, отклонив претензии Украины с Казахстаном, да еще создать там пропагандистский центр для промывания европейских мозгов русской правдой не могла оставить равнодушным меня, бывшего журналиста. Байгаров, при условии, что мы назначим его одним из руководителей РДП, брался вместе с владельцем немецкой фирмы за перевод Дома в собст- ве4нность России. Я отправил его к своим юристам сочинять совместное с Госкомимуществом распоряжение о наделении этой пары полномочиями для ведения дел в Земельном суде Берлина.

Все было готово, когда мне сообщили, что Госкомимущество вдруг отказалось от участия в этом проекте. Почему? Не его профиль связываться с Домами прессы. Пусть, дескать, Мининформпечати полностью берет на себя управление.

Пусть так пусть! И тем не менее, мне бы насторожиться и плюнуть на ими же придуманную затею. Баба с возу — кобыле легче: забот у меня хватало и без РДП. Но, честно говоря, мы с нашими юристами не почувствовали никакого подвоха: какая разница — между двумя государственными ведомствами распределять управление Домом или оно достанется одному, Я только поручил своим работникам добиться на распоряжении визы Чубайса (ее тут же получили) и выдал документ за своей подписью.

Зачем столько подробностей? Детально останавливаюсь на берлинском эпизоде, поскольку в прессе вокруг него было много неясности и предположений. Акция-то затевалась неординарная: разобраться в частностях со стороны было не просто, а рас­толковывать публично суть задуманного не имело резона, чтобы не спровоцировать активное противодействие соседей по СНГ. И потому некоторые издания освещали эту историю по принципу: слышали звон, да не знали, где он.

А сухой остаток от нее таков: Берлинский дом науки и культуры с 1992 года является собственностью Российской Федерации (по решению Земельного суда) и принадлежит сейчас управлению делами Президента России.

Перевод здания под юрисдикцию нашего государства прошел без лишней огласки, а когда мне доставили выписку из Поземельной книги Берлинского суда (официально подтверждающий факт передачи), я направил в Германию группу министерских спе­циалистов во главе с заведующим секретариата Владимиром Володиным. Они должны были посмотреть, кто и на каком основании занимается автобизнесом в Доме (сам я там не бывал ни разу), провести ревизию и дать конкретные предложения по соз­данию РДП.

Тут и поднялся шум. Московские крышеватели автоспекулянтов из Берлина кинулись к Руцкому с Хасбулатовым. А те, мстительно потирая руки, зазвенели на всю Россию: попался, голубчик— на партизанщине. И поручили Генеральной прокуратуре потрясти меня основательно, как боксерскую грушу.

Интересными были беседы со следователями этого органа по спецзаданиям. Они предъявили мне обвинение в превышении полномочий и сами не знали, как выкрутиться из нелепого положения. Мы сидели с ними в тесной комнате допросов, пили чай с бутербродами и прощупывали друг друга. Я спрашивал, нашли ли они в моих действиях корыстные интересы? Нет, не нашли. Нанес ли я государству материальные ущерб? Нет, не нанес, наоборот, перевел Дом под юрисдикцию России. А в чем тогда превышение полномочий? «Но у вас же не было полномочий решать судьбу зарубежной собственности, — твердили следователи. — Вы их присвоили, залезли в чужой огород». «Залез, чтобы защищать интересы государства». «А это не имеет значения— закон беспристрастен; ему все равно». И дальше шли в ход другие приемы казуистики.

(Еще до встреч со следователями, когда поднялась шумиха, я аннулировал свои распоряжения по созданию РДП («Плетью обуха коррупции не перешибешь»)— пусть ведомственную подчиненность новой российской собственности определяет прави­тельство. И в конце концов с меня сняли обвинение «за отсутствием состава преступления». Гораздо позже, успев позабыть о берлинской истории, я узнал, что избавленные от всякого контроля чиновники затевали в Земельном суде дело о возврате Дома под юрисдикцию несуществующего СССР, добиваясь его бесхозного статуса. И что немецкие дельцы пробовали воспользоваться этой циничной возней московских чиновников и прибрать к рукам нашу собственность. Не вышло. Дом, как уже говорилось, навсегда остался за Россией.)

Я спросил следователей, зачем они квалифицированные юристы, потея от услужливости, выполняют политический заказ? И услышал в ответ: «Мы народ подневольный, приказали — делаем». Других вопросов к ним быть не могло.

Нам, романтикам от политики первой волны, долго чудилось, что достаточно установить в России режим демократии, и люди перестанут ощущать себя бездумными шестеренками Системы, «подневольным народом». Мы объясняли наивно: это тоталитарная система подминала порядочность, это она насаждала повсюду рабскую психологию. И не всегда задавали себе вопрос: а откуда растут ноги авторитарной, тоталитарной системы.

Пример современной России наглядно показывает: не общественный строй делает людей шестеренками, а бездумные шестеренки даже нормальную Систему без труда превращают в Репрессивную. И дают дорогу бесчинству самовластья. Не может ничтожная кремлевская группировка, вцепившаяся намертво в царские кресла, за годом год выкорчевывать в стране демократию, отнимать у населения его законные права и свободы, если ей не способствует бессчетное количество бездумных шестере­нок — губернаторы, мэры, депутаты, судьи, прокуроры, милиционеры, журналисты, режиссеры и проч. и проч. Каждый из них преследует свои низменные цели, а все вместе они — навоз для подкормки всходов диктатуры. Так было всегда.

В России выгодно и безопасно быть бездумной шестеренкой. Во всем придерживаться Основного закона — такая позиция иногда требует мужества, напряжения мысли. Гораздо проще сгибаться в позу «чего изволите?» и действовать по команде сверху, по указующему звонку. Потом можно прикинуться овечкой и сва­лить свои грехи на вождей: виноваты Сталин, Брежнев или Ельцин, но не бездумная шестеренка.

И общество удовлетворяется этими оправданиями. Вот и в будущем пронырливые функционеры «Единой России» начнут вытирать ноги о Медведева с Путиным, жалуясь на свое, якобы, подневольное положение.

У нас можно сделать еще хоть десять прыжков в демократию, но все попытки укоренения народовластия будут заканчиваться воцарением на троне изворотливых узурпаторов. Пока не замаячит над бездумными шестеренками неотвратимость наказания за их личную сволочную позицию.

После смерти Сталина его пособники по мокрым делам процветали. После смерти Брежнева врачи, томившие несогласных в психушках, становились академиками, а свирепые тюремщики получали генеральские звания. После Горбачева его подельники по подготовке страны к сдаче в загребущие руки Всепланетной Олигархии восседали в Совете Федерации и во главе российского правительства. «Мы народ подневольный», — лепетали они, если им о чем-то напоминали.

Я не веду речь о люстрации: она, как правило, выливается в войну новых властей с политическими противниками. Разговор всего лишь о соскабливании беспринципных «липучек». Но за все десятилетия общество не провело ни одной акции по десволочизации государственного аппарата, правоохранительной, масс-медиа и иных систем. Не очищало обслуживающие себя структуры от фарисейской накипи, а всепрощенчеством только поощряло мразь с рабским нутром. Поэтому с каждым новым поколением ее становилось все больше. Теперь возникла реальная угроза са­модостаточности нации.

Хотим мы вскочить хотя бы в последний вагон? Тогда пора браться за поименные списки пособников нынешней аракчеевщины и начинать подготовку к первому процессу десволочизации Системы. Из чувства самосохранения.

14

Когда Ельцин почувствовал, что почва уходит из-под его ног? Точно дату назвать никто не решится. По моим наблюдениям, это был декабрь 92-го.

Целенаправленное уничтожение президентом экономики России и присвоение народной собственности кучкой нуворишей оттолкнула от Бориса Николаевича массу людей. Даже многие его сторонники из числа народных депутатов, как они призна­вались, расшифровали Ельцина и готовы были голосовать за отрешение президента от власти.

Асам хозяин Кремля не чувствовал резких перемен в настроениях. Гайдаровские ребята все время пели ему осанну, выдумывали подхалимские показатели роста благосостояния, и он, оторванный от жизни охотой с рыбалкой, по-прежнему считал себя неуязвимым.

Волна резкой критики на Седьмом съезде в декабре 92-го ошеломила его. От почтительности депутатов не осталось и следа: все требовали объяснить, куда он на самом деле рулит и пока что только завалили предложенную Борисом Николаевичем кандидатуру Гайдара на пост премьер-министра. Ельцин решил наказать брыкливых депутатов: вот он поднимется, сам хлопнет дверью и призовет своих сторонников— а их, по его подсчетам, больше половины— покинуть съезд. Останется меньшинство, кворума не будет — к президенту приползут с извинениями и белым флагом.

Поднялся, призвал, но съезд покинули только единицы. Съезд как ни в чем не бывало продолжал работу, а выход пришлось искать самому Борису Николаевичу.

Еще в ноябре он вызвал меня и сказал, что Гайдар договорился с Хасбулатовым: если президент отправит в отставку меня, то предстоящий съезд оставит Егора Тимуровича с его людьми во главе правительства. Так я опостылел руководству Верховного Совета своей строптивостью. Ельцин не давил на меня, а как бы объяснял досадливо ситуацию, но было видно, что ему очень хотелось иметь Гайдара во главе Кабинета министров. Я все понял. Тут же написал заявление о добровольной отставке, но сказал: бесполезно хвататься за соломинку, надо готовиться к замене Гайдара достойным человеком.

Тогда же Ельцин создал недосягаемый для Верховного Совета Федеральный информационный центр (ФИЦ) и назначил меня его руководителем в ранге первого вице-премьера российского правительства. Щелкнул тем самым по носу Хасбулатова. (Ну как без этого!).

И вот теперь в декабре, после неудачного демарша на съезде он собрал нас, несколько человек: как быть дальше? Борис Николаевич был подавлен. Он наконец почувствовал, что больше не является хозяином положения, что с новой расстановкой сил на съезде фактическая власть перешла в другие руки. И без наших советов Ельцину было понятно: надо искать компромисс, договариваться.

Правда, кандидатуру Юрия Скокова, получившего большинство на съезде при рейтинговом голосовании, выдвигать в премьеры Борис Николаевич поостерегся. Человек он самодостаточный, с принципами, к тому же бессребреник. Хоть и уважал нестандартность Ельцина, но разобравшись в его бнайбритских планах, мог взбрыкнуть и встать на сторону оппозиции. Нужен карьерист без комплексов, с пластилиновыми моральными устоями, готовый идти с президентом на все прегрешения. Кандидатура Виктора Черномырдина подходила по всем параметрам.

Депутаты утвердили его: они готовы были голосовать хоть за телеграфный столб, только не за Гайдара.

«Съезд звереет» — ругался в бессилии Ельцин. Он понимал, что это только начало смещения его на второстепенную роль. И что продолжать свою линию при таком настроении съезда опасно: нарастала угроза импичмента, пересмотра итогов и мето­дов приватизации да и всей экономической политики. Борис Николаевич крепко задумался.

Можно толковать его опасения, перейдя на высокий слог. Так примерно: вот закончился бархатный сезон в отношениях между двумя центрами власти России, вот консолидировал Хасбулатов депутатские силы, и в стране шаг за шагом начнет утверждаться парламентская форма правления. У народа нашего артельная психология: он легко согласится, что президентская республика не для России, поскольку самодержавие хозяина Кремля всегда выливается в деспотизм и разгул чиновничьей бесконтрольности. Но приемлема ли для многонациональной страны парламентская форма правления, способна ли она обеспечить территориальную целостность России?

Те, кто близко знал Ельцина не по совместным застольям, а по откровенным обменам мнениями в рутинной работе, согласятся, что Борис Николаевич не мыслил в таких категориях. Мне он напоминал жильца коммунальной квартиры, обозленного на соседей и всегда готового плеснуть в их кастрюли на общей кухне порцию керосинчика. Можно было мирно сосуществовать на одном политическом поле, взаимодействовать плодотворно — президенту с парламентом, сдерживая друг друга системой противовесов. Как и полагается добропорядочным людям. Но тогда президенты должны приходить к власти, чтобы работать на свой народ, быть ответственным перед своим народом.

А Борис Николаевич этого не хотел. Он желал только царствования — бесконтрольного, не ограниченного никакими рамками. Но наличие съезда народных депутатов хоронило эти планы. И тогда, в конце декабря, у Ельцина и вызрела окончательно идея: убрать съезд с политической сцены, узурпировать власть.

У хозяина Кремля сразу установились доверительные отношения с Биллом Клинтоном — даже в телефонных разговорах. Билл стал членом Бильдербергского клуба, будучи еще губернатором Арканзаса, и этот клуб, присмотревшись к «своему парню», продвинул его в ноябре 92-го в президенты Соединенных Штатов Америки. Он стал чем-то вроде дуайена в президентском корпусе планеты, представлявшем интересы Брай Брита. Ельцин рассказал ему о потайных замыслах. Тот вначале их не одобрил.

— Надо работать с парламентом, — остудил он своего друга. — Мне же придется работать с конгрессом, хотя там еще та публика.

— Не сравнивай, — сказал Борис Николаевич, — наша политика встретила большое противодействие депутатов. Я полностью утрачиваю контроль и поддержку. Еще полгода, от силы год, и меня прокатят на вороных. Вы потеряете Россию.

Общественное мнение Запада, посетовал Клинтон, проглотит, не поперхнувшись, многие фортели политиков, но вокруг конституционного переворота поднимет вселенский шум. Ельцин успел многое сделать для ослабления своего государства. Но власти дружественных ему стран тем не менее под давлением плебса — электората будут вынуждены объявить президента России изгоем, невыездным и поставить в один ряд с Саддамом Хусейном.

Они поговорили еще. И Клинтон сказал, что он сможет обеспечить поддержку затей Бориса Николаевича лидерами Большой Семерки, а также ее сателлитами. И Бнай Брит спустит средствам массовой информации команду освещать ситуацию как схватку демократа с русскими фашистами, но для этого Ельцину надлежит прыгнуть выше головы и обеспечить президента США неубивае- мым козырем. Каким?

Борис Николаевич должен согласиться на передачу Америке (за символическую цену) стратегических запасов оружейного урана России, чтобы у русских осталось менее десяти процентов от арсенала США. Для этого надо в одностороннем порядке демонтировать более 20 тысяч ядерных боеголовок и поэтапно отгружать их начинку за океан. Поскольку крупные урановые месторождения Советского Союза отошли Казахстану с Узбекистаном, Россию через несколько лет можно будет со спокойной душой вычеркнуть из состава ядерных держав. Конфиденциальные переговоры с доверенными людьми Ельцина ведутся — нужна только его воля.

У Клинтона на руках должно появиться секретное соглашение о такой сделке между РФ и США: он потрясет им перед носами лидеров западных стран и заставит их поддержать любые антиконституционные вылазки Ельцина, чтобы сохранить его у власти.

Будь Ельцин на публике, он зашумел бы, грохнув кулаком: « Шта-а-а ты мне предлагаешь!» Но на людях и без них Борис Николаевич был очень разным. Это заметил даже друг и одногрупп- ник Клинтона по Оксфорду, первый заместитель Госсекретаря США Строуб Тэлботт. В своих мемуарах «Рука России» (2002 г.) он довольно мягко вспоминал: «На пленарных заседаниях с большим числом присутствующих по обе стороны стола Ельцин играл решительного, даже властного лидера, который знает, чего он хочет, и настаивает на получении этого. Во время закрытых встреч он становился восприимчив к уговорам и увещеваниям Клинтона. Затем во время заключительных пресс-конференций Ельцин из кожи вон лез, чтобы скрыть, как уступчив он был за закрытыми дверями».

Что там Россия, с ее церковными куполами, с ее кудрявыми рябинами, с ее Иванами да Марьями, когда на кону личная Власть. И Ельцин охотно согласился.

Уже 18 февраля 93-го года было подписано «Соглашение между правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки об использовании высокообога- щенного урана, извлеченного из ядерного оружия». По нему наша страна обязалась за мизерные деньги (при стоимости всей массы зарядов в 8 триллионов долларов ее уступили за 11,9 миллиарда) передать американцам 500 тонн боевого урана с обогащением в 90 и более процентов.

Много это или мало? Давайте сравним: за более чем полвека, начиная с 1945 года, в США при их-то мощи было произведено всего 550 тонн оружейного урана. Примерно тем же порядком цифр исчислялся и ядерный арсенал Советского Союза. Вот и прикидывайте, сколько чего осталось для обороны у нас.

Для страховки от возможного обвинения Бориса Николаеви | |