| |

Поливанов О.И. Искусственный интеллект (проблемы, перспективы).

Сознание как аспект души и тела
Заключение


Постановка вопроса

Искусственный разум, или искусственный интеллект (ИИ), - следующая стадия в компьютеростроении, уже давно ставшая главной интригой фантастических произведений, мечтой человечества. На обывательском уровне он воспринимается локализованным богом, с которым человек может пообщаться; в научном понимании это система способная к саморазвитию. Журнальные статьи и книги постоянно анализируют все новейшие достижения раздела информатики, включающего разработку методов моделирования и воспроизведения с помощью ЭВМ отдельных функций творческой деятельности человека, решения проблемы представления знаний в ЭВМ и построение баз знаний, создания экспертных систем, разработку так называемых интеллектуальных роботов. Съезды футурологов добавляют к строго научному подходу налет романтических мечтаний, изредка прорезающихся поразительной силой предвидения; словом вопрос рассматривается под разными углами и с любой степенью точности, читая которые, теряешь общую картину.

Нас мало интересуют технические подробности, мы хотели бы получить ответ на три вопроса:

  1. Что такое искусственный разум?
  2. Возможно ли его создать?
  3. Что это нам даст.

Компьютерщики, вероятно, представляют ИР компьютером, пишущим себе программы, постоянно совершенствующимся в этом мастерстве, и, быть может, создающим для себя процессоры. В литературе понятия ИИ и ИР рознятся; но мы упростим, смешаем их. В человеческом понимании пример саморазвивающейся интеллектуальной системы, это прогресс человеческого познания, проделанный на протяжении своей истории; того же человек ждёт и от ИР. Другими словами, возможно ли, вырвать интеллект или разум из жизни, со всеми её перипетиями и вложить в чистую логику; разрывны ли жизнь и разум?

Что такое наука? Это, по определению, выявление и формулирование закономерностей являющихся неизменными и универсальными при одних и тех же условиях. То есть, вы не можете отменить закон, иначе, как по закону. Наука призвана канализировать силы природы, направляя их в нужное русло; сами по себе теории, как и язык, используют понятия чувственно-осязательного мира. В теориях столько же реального, сколько в языке. Слово «яблоко», не яблоко, но указывает на предмет, обладающий определёнными качествами; теоремы, законы тоже лишь указывают на определённые качества, понять которые может только живущее существо.

Если у вас вместо руки протез, то ни чего невозможно взять без того, чтобы не смотреть на этот предмет; требуется постоянная корректировка безжизненного члена с жизненным. Такая же корректировка в области теорий, проводиться контролирующими органами на предмет полезности исследований. Может ли машина самостоятельно решать этот вопрос, способна ли она на творчество? Метод, на котором построено механическое мышление, состоит в фундаментальном положении: всё дано, нужно только это связать. Если, например, перед таким мышлением поставлена задача, разработать оптимальный аппарат для передвижения по поверхности земли, то оно будет «думать» в следующей последовательности: перебор всех возможных, уже существующих вариантов, и поиск среди них оптимального. Механический разум наметит общие контуры вездехода, и для окончательного завершения подключит всю базу данных по кинематическим, электрическим и иным соединениям. Так же он будет действовать в любой сфере: перебор уже данного, нахождение оптимального варианта.

Человеческому разуму свойственна интуиция, позволяющая ему вырваться из порочного круга предопределенности; заглянем в энциклопедию посмотреть формулировку. «Интуиция (от латинского intuitio – пристально смотрю), постижение истины путём непосредственного её усмотрения без обоснования с помощью доказательства; субъективная способность выходить за пределы опыта путём мысленного схватывания (озарения) или обобщения в образной форме непознанных связей, закономерностей». Одним словом, это прорыв нового в старую логику; из известного может выйти только вложенное в него. Если бы искусственный интеллект появился в эпоху пара, то он никогда бы не шагнул в эпоху электричества, потому что в паровой механике не содержится электрическая. Машина сильна скоростью заданной операции, она перебирает громадное число вариантов в единицу времени. (Мощность Earth Simulator, который в 2002 году построила японская компания NEC составляет 35,8 триллиона операций в секунду.) Но условия перебора ставит человеческий разум.

Метод мышления человека имеет кинематографический характер; используя понятия причины и следствия, ум мыслит реальность мгновенными фотографиями снятыми и выстроенными одна за другой, которые, при быстром воспроизведении на экране дают движение. Движение получается при помощи движения неподвижного! Мы можем сколь угодно уменьшать экспозицию снимка, но он не станет у нас подвижным сам по себе, иначе следствие не будет связано с причиной накрепко, а значит, мы не сможем построить агрегат и воплотить знание в материальное подспорье. Отказываясь от одного видения как примитивного и устаревшего для полезности, ум, ползя «вверх» открывает новое видение, новый застывший кадр. Какие у него альтернативы? Может ли он совсем отказаться от поиска пользы или пуститься в дорогу за «абсолютной» пользой этаким вечным двигателем? Всё что он может это крутить неподвижные снимки в том или ином порядке и получать по выбору любой набор причин и следствий, бесконечно ниспровергать одну науку другой, называя это «углублением» и «развитием» старой науки. Поскольку для постижения реальности мы используем память, то она и является тем неподвижным, мертвым, что делает мир застывшей фотографией. Однако, жизнь, пробивающая себе дорогу из одноклеточных, через земноводных к человеку действовала другим способом, способом эксперимента, но не скальпелем физиолога, а изнутри, как человек испытывающий себя в различных ситуациях. Жизнь имеет дело с самой подвижностью, текучей изменчивостью несводимой к повторам. Человек хорошо знает, что размышления о плавании не имеют ничего общего с простым процессом плавания, и сколько бы мы не делили тело на абстрактные механизмы оно, в первую очередь существование, ощущение, жизнь, а потом умственные схемы. Таким образом, есть две тенденции, одна идущая изнутри – жизнь, другая снаружи из ума, и обе пытаются объяснить реальность, по-своему её затрагивают. Другими словами есть интуиция и формальная логика. Какой бы не была компьютерная программа или сам компьютер, это всегда формальная логика. Для постижения интуиции нам нужно обратится к жизни, то есть к тому, что заключается в нас самих и что не описывается генератором псевдослучайных чисел или псевдохаотичными процессами в принципе.

«Чтобы обобщать, надо абстрагировать сходства, но чтобы с пользой выделить сходство, надо уже уметь обобщать. На самом деле круга этого нет, потому что сходство, откуда исходит ум, когда он абстрагируется сначала, не то сходство, к которому ум приходит, когда он сознательно обобщает. Сходство из которого он исходит, сходство прочувствованное, прожитое или, если хотите, автоматически разыгранное. То, к которому он приходит, есть сходство разумно наблюдённое или продуманное. Но именно в ходе этого процесса создаются – двойным усилием, разумения и памяти – восприятие индивидов и восприятие родов: память налагает различия на самопроизвольно абстрагированные сходства, а разумение выделяет из привычки к сходству ясную идею общности. Изначально эта идея общности была нашим сознанием тождества принятого положения при различии обстоятельств; это была сама привычка, поднимавшаяся из сферы движений в сферу мысли. Но от родов, механически намеченных привычкой, мы перешли усилением размышления над самим этим процессом к общей идее рода; раз эта идея была составлена, мы построили, на этот раз по своей воле, неограниченное число общих понятий. Здесь нет надобности следовать за умом во всех подробностях этого построения. Скажем только, что разум, подражая работе природы, также устроил двигательные аппараты, на этот раз искусственные, заставляя их отвечать, в ограниченном числе, на неограниченную множественность индивидуальных предметов: членораздельная речь есть совокупность этих организмов А.Бергсон «Материя и память», стр575.

Итак, язык, стал нашим инструментом познания, идущим от ума к жизни, язык псевдокодов или литературный, - без разницы. При помощи его мы описываем ситуацию, он же служит алгоритмом, указывающим нам цель, средства, сроки действий, будучи посредником, между реальностью чувств и схемой формальной логики называющейся интеллектом. Язык описывает нам внутренние состояния нашей психики, отделяя одни от других, разрывая целую ткань, которая не есть ни единство, ни множественность, противопоставляет их, выделяет поверхности подобно тому, как мы ощущаем каждодневно материю в физическом соприкосновении. Следовательно, он бессилен выразить реальность. Интуиция свойственна постоянно обновляемой системе, формальная логика – атрибут предопределенности, неизменности параметров, памяти. Наше сознание, а значит и разум, воспринимают и запоминают все без разбора данные, приносимые чувствами. В этой безличной базе данных постоянно пополняемой, не имеющей никакого мнения, личность расставляет акценты и приоритеты; она сокращает время, выбрасывая куски, по её мнению бесполезные и создаёт ум и интеллект. Когда ум и интеллект оказываются бессильны перед насущными необходимостями, личность отступает к первоисточнику расставляя акценты и приоритеты заново, руководствуясь смутным чувством инстинкта, переоценивает, создаёт новый разум и интеллект. Тогда личность трактуется как житейский опыт плюс априорное философское кредо, а интеллект как рабочий инструмент, причём личность принципиально не может быть описана символами, но обнаруживает себя через интуицию. Пассивный аспект сознания отличается от символической базы данных содержащейся на жёстком диске или на бумаге своим пребыванием в «настоящем», взаимопроникаемостью всех состояний, страхом смерти, стремлением к выживанию.

Словом наше исследование можно завершать и подводить итоги: искусственный интеллект такое же противоречивое выражение, как четырёхугольный круг, ибо человеческий интеллект только на поверхности состоит из логики, внутри он - непрерывная изменчивость сознания постоянно проверяющая и затачивающая поверхностный логический инструмент. Сознание и есть тот ключ к пониманию самоусложнения и функционирования интеллекта, который мы должны подобрать.


Сознание как аспект души и тела.

 

В начале было сознание, и сознание было у меня, и сознание был я.

Оно было в начале у меня.

Всё через него начало быть, и без него ничего не начало быть, что начало быть.

И в нём была жизнь, и мир через него начал быть.

В таком колюче могли бы мы начать определять объект нашего исследования, поскольку, что бы мы о мире не узнавали, какой опыт не приобретали, всегда он будет проходить фильтр сознания. И в праве ли мы делать выводы большие, чем дают нам сделать наши «приборы»? Никто не сможет измерить предмет, размеры которого гораздо меньше, чем минимальная точность линейки, никто не сможет описать цветовую гамму по черно-белому снимку, и даже кинематографический специалист не всегда знает, море ли он видит на экране, раскрашенную фанерную доску или компьютерную графику. Одним словом первичность материи над сознанием требует доказательств, полученных не при помощи нашего сознания; до тех пор, пока мы крутимся в нём, мы ничего больше и не видим. Как же нам выйти за пределы сознания, ведь бессознательное состояние ничего не добавляет, а наоборот вычитает, в нём мы не можем делать вообще никаких выводов. Как можно утверждать независимость мира от нашего сознания, только лишь потому, что пока мы спим, мир движется в известном заранее направлении и при пробуждении, мы находим его примерно в ожидаемом положении?

Начнём исследование из внутренних глубин «я» и постепенно двинемся в направлении внешнего мира. В исходной точке замечается непривычное явление необыкновенной текучести и непрерывной изменчивости всей памяти, целиком. Всё здесь взаимопроникнуто и неотделимо, не разбиваемо на части и не выражаемо с помощью символов, недоступно языковому выражению. Поднимаясь постепенно на поверхность, к границе «внутреннего» и «внешнего» мира, мы обнаруживаем у себя разум, который выдвигает вперёд некоторый набор идей (движений), привычек запирая тем самым прошлое в целом. Разум становиться по определению костылём, окостеневая в символах, теряя всепроникаемость и действуя кинематографически – анализируя неподвижные снимки при движении создающие иллюзию подвижности. Вне сознания, в материи накопления не происходит, и наше представление о миллиардах лет, прошедших с зарождения вселенной, как бесконечного далёка, складываются из представления предыдущих поколений. Сознание начинающее обретать рельеф и форму, должно было бы воспринимать вселенную родившейся вместе с собой, не будь двух вещей: предыдущих поколений и привычки мерить время линейно в виде прямой. Практическая жизнь вносит геометризм в понятие времени, а понятия «раньше»-«позже» употребляемые взрослыми заставляют ребёнка воображать уходящий в прошлое туннель времени, которого просто не существует, поскольку оно становиться либо сознанием либо памятью.

«Когда я слежу глазами на циферблате часов за движениями стрелки, соответствующими колебаниями маятника, я отнюдь не измеряю длительности, как это, по-видимому, думают; я только считаю одновременности, а это уже нечто совсем другое. Вне меня, в пространстве, имеет место только единственное положение стрелки и маятника, ибо от прошлых положений ведь ничего не остаётся. Внутри же меня продолжается процесс организации или взаимного проникновения фактов сознания, составляющих истинную длительность. Только благодаря этой длительности я представляю себе то, что я называю прошлыми колебаниями маятника, одновременно с его колебанием, воспринимаемым мною в данный момент. Упраздним на мгновение «я», которое мыслит эти так называемые последовательные колебания; в таком случае, всякий раз будет иметь место только одно-единственное колебание маятника, даже одно-единственное положение, и, следовательно, не будет никакой длительности. Упраздним, наоборот, маятник и его колебания, тогда одна только разнородная длительность, «я», без внешних по отношению друг к другу моментов, без отношения к числу. Итак, в нашем «я» существует последовательность без взаимной внеположности, а вне моего «я» существует взаимная внеположность без последовательности: взаимная внеположность потому, что настоящее колебание резко отличается от предыдущего колебания, более уже не существующего. Но этой внеположности не присуща последовательность, ибо последовательность существует только для сознательного наблюдателя, который удерживает в своей памяти прошлое и рядополагает два колебания или их символы во вспомогательном пространстве.

Однако имеет место особого рода обмен между этой последовательностью без внеположности и этой внеположностью без последовательности. Так как последовательные и всё же друг друга проникающие фазы жизни нашего сознания соответствуют, каждая в отдельности, одновременно с ним происходящему колебанию маятника, так как, с другой стороны, эти колебания резко друг от друга отделены, ибо ни одно из них не остаётся, когда возникает новое колебание, мы постепенно привыкаем устанавливать то же самое деление между последовательными моментами жизни нашего сознания. Колебания маятника, так сказать, её разлагают на части, внешние по отношению друг к другу. Отсюда ошибочная идея о внутренней однородной длительности, аналогичной пространству, тождественные элементы которой следуют один за другим, друг друга не проникая. Но с другой стороны, колебания маятника, отличные друг от друга только по тому, что каждое из них исчезает при появлении нового колебания, как бы пользуются влиянием, которое они таким образом оказали на жизнь нашего сознания. Благодаря воспоминанию, выработанному нашим сознанием о их совокупности, они сохраняются, а затем развёртываются в ряд: короче говоря, мы создаём для них четвёртое измерение пространства, которое мы называем однородным временем и которое позволяет движению маятника, совершающемуся между двумя определёнными точками пространства, бесконечное число раз рядополагаться в пространстве.» Анри Бергсон.

Для понимания разуму нужно составить систему знаний, классифицировать реальность, разложить по полкам терминов-символов и обращаться к памяти. Не будучи в силах когда-либо полностью познать реальность, разворачивающуюся за пределами «Я», сознание приспосабливается накапливать опыт и действовать в похожих ситуациях сходным образом. И хотя метод больше похож на рулетку, он считается наиболее надёжным и «вычерпывающим» постепенно океан незнания.

Свобода выбора для сознания является первой реальностью, за которой идут все остальные факты реальности, и в первых рядах те, что поддерживают стройное здание науки. В самом деле, возможность сознательно когда угодно и как угодно изменить род занятий, реализацию планов, действовать импульсивно и непредсказуемо подтверждается на каждом шагу, каждый день. Связность, законы, привычки, конечно, есть, но они лишь фон для свободной игры, рамка к картине с названием «творчество». Если мы смотрим на структуру тела надев очки науки, то видим лишь физико-химические реакции, отличающиеся от реакций в колбах сложностью. Сознание же, при таком подходе, невидно ни в стеклянной колбе, ни в черепной, поскольку непонятно, как физика к нему переходит. Оно может просматриваться только «изнутри», из другого сознания. Химия тела говорит нам о безусловной связности, раз и навсегда утверждённой программе, повседневный опыт – о божественной свободе.

Согласно современной психиатрии, но главным образом всё тому же житейскому опыту нормальное здоровое сознание обладает неопровержимым доказательством индивидуальности, заключающимся в самом факте его существования, несмотря на одни и те же законы материи, действующие на все тела. Каждое новое сознание, словно антимир для прочих, со своим уставом, как будто, сколько людей столько и естественных наук, ибо жизненный опыт индивидуальности неповторим.

Что же представляет собой сознание, целиком зависимое от тела, но не могущее быть помещённым в атомы и молекулы его составляющие? Если сознание не есть атомы и молекулы материи, но оно использует их для своего проявления, то почему оно ограничено телом? Сознание знает о материальном мире температуру, структуру поверхности, тяжесть, прозрачность, словом результаты чувственного анализа. Эти чувственные результаты трансформируются в ментальный образ – научное видение; электроны, клетки, поля и прочее лишь комбинация из приборов и впечатлений от наблюдения через них, в свете полезности, практической пригодности к возделыванию материи. Сознание не может напрямую воспринять молекулу или клетку даже в собственном теле, картинки рисуемые теорией о структуре это лишь условные схемы как буквы слов призванные нести смысл в самих них не находящийся, но вкладываемый одним сознанием для другого. В своих исследованиях реальности сознание гонится всегда за достижением «счастья», «довольства», «комфорта» для чего использует материю, алгоритмы её преображающие. Не имея представления о единстве и множественности, оно придумало их, создало математику, всё для того же достижения «счастья» раздробило материю на теоретические фрагменты словно мысленно рассекая исследуемую фигуру, уходя тем самым от реальности, в попытке построить более точную картину мира, сводящуюся к предсказуемой полезности. На каком бы уровне мы не брали соединение сознания с материей, мы не можем постичь границу перехода, а, учитывая семилетний цикл полной замены химических элементов тела приходиться констатировать независимость этих начал. Впечатления сознания складываются из приходящих от внешней среды восприятий и чувств, находящихся в теле; поверхность тела является границей, на которой одновременно присутствуют восприятия и чувства. По теории химические и физические явления протекающих внутри тела процессов доносят до сознания все внешние и внутренние изменения, зажигая его. Но если физика и химия совершенно не касаются сознания, то, как они могут его создавать и наполнять? Предполагать такую зависимость заставляет опыт реакции сознания на различные вещества, успех хирургического вмешательства. На первый взгляд получается неразрешимая ситуация. Зададимся вопросом: откуда могло получить наше сознание впечатления, при помощи какого магического соединения с материей, если бы оно уже изначально без всяких физико-химических костылей не обладало такой способностью, не могло бы видеть без глаз и слышать без барабанных перепонок? Но тогда зачем физическое устройство глаза и уха? Короче вопросы сводятся к способу крепления тела к душе, рассмотрению винтовых соединений.

«Противопоставление души и тела разрешается тройным противопоставлением непротяженного протяженному, качества количеству и свободы необходимости. Если наша концепция роли тела, если наши анализы чистого восприятия и чистого воспоминания должны уяснить с какой-либо стороны соотношение тела и духа, то лишь при условии отстранения или смягчения этих трех противоположностей. Рассмотрим же здесь по очереди, представляя их в более метафизической форме, выводы, которые мы желали получить исключительно из психологии.

1. Если вообразить, с одной стороны, протяженность действительно разделенную на частицы, а с другой – сознание с его ощущениями неэкстенсивными сами по себе, которые проецируются в пространство, то очевидно, что нельзя найти ничего общего между этой материей и этим сознанием, между телом и духом. Но это противопоставление восприятия и материи есть искусственное создание разума, который разлагает и вновь слагает по своим привычкам и своим законам: оно не дано непосредственной интуиции. Нам даны неэкстенсивные ощущения: как могли они войти в пространство, выбрать там место, наконец, там координироваться для создания универсального опыта? Реальное точно так же не есть протяжение, разделенное на независимые части: не имея никакого возможного отношения к нашему сознанию, как может дать оно серию изменений, порядок которых и отношения с точностью соответствовали бы порядку и отношениям наших представлений? То, что дано, что реально, есть нечто промежуточное между разделенным протяжением и чистой непротяженностью, это то, что мы назвали экстетнсивным. Экстенсивность есть наиболее очевидное качество восприятия. Уплотняя и подразделяя ее с помощю абстрактного пространства, подведенного нами под нее, для потребностей действия, мы образуем протяжение бесконечно делимое. Наоборот, утончая ее, заставляя ее то растворятся в аффективных ощущениях, то улетучиваться в подделках чистых идей, мы получаем те неэстенсивные ощущения, из которых потом тщетно пытаемся воссоздать образы. И оба противоположные направления, в которых мы продолжаем эту двойную работу, естественно нами открываются, ибо из необходимостей действия вытекает, что протяжение разбивается для нас на совершенно независимые предметы (отсюда указание для подразделения протяжения) и что незаметными степенями переходят от чувства к восприятию (отсюда стремление предполагать восприятие все более и более неэкстенсивным). Но наш разум, роль которого именно устанавливать логические различения и, следовательно, резкие противопоставления, устремляется поочередно по обоим путям и по каждому идет до конца. Он возводит на одном конце бесконечно делимое протяжение, а на другом – совершенно не экстенсивные ощущения. Так он создает противоположение, которое затем и созерцает.

2.Гораздо менее искусственно противоположение качества количеству, т.е. сознания движению: это второе противоположение радикально только, если сначала принять первое. Предположите, что качества вещей сводятся к неэкстенсивным ощущениям, поражающим сознание, так что качества эти представляют собой только как бы символы, однородные и измеримые изменения, происходящие в пространстве, и вы вынуждены тогда вообразить между этими ощущениями и этими изменениями непонятное соотношение. Наоборот, откажитесь от установления между ними априори этой искусственной противоположности: вы увидите, как одна за другой падут преграды, их разделявшие. Прежде всего, неверно, что свернутое в себе самом сознание присутствует при внутреннем шествии неэкстенсивных восприятий. Переместите чистое восприятие в сами вещи, и вы избегнете первого препятствия. Правда, вы встретите другое: однородные и измеримые изменения, над которыми оперирует наука, принадлежат, как кажется, множественным и независимым элементам, каковы атомы, и суть только их проявления; эта множественность станет между восприятием и его объектом. Но если разделение противоположности чисто относительно к нашему возможному действию на нее, то идея независимых телец тем более схематична и временна; к тому же сама наука позволяет нам устранить ее. Так падает и вторая преграда. Остается пройти еще одно расстояние, отделяющее разнородность качеств от кажущейся однородности движений в протяженности. Но именно потому, что мы устранили элементы – атомы или что-либо иное, в которых эти движения совершаются, не может быть речи о движении, являющемся моментом движущегося тела, абстрактного движения, изучаемого механикой, которое, в сущности, есть только общая мера конкретных движений. Как может это абстрактное движение, которое становится неподвижностью, если переменить точку отправления, обосновать изменения реальные, т.е. ощущаемые? Составленное из ряда мгновенных положений, как может оно заполнить дление, части которого продолжаются одна в другую? Остается стало быть возможной единственная гипотеза, что конкретное движение, способное, подобно сознанию, продолжать свое прошлое в настоящем, способное повторяясь, порождать чувственные качества, есть уже нечто от сознания, есть уже нечто от ощущения. Оно тоже ощущение, но растворенное, распределенное на бесконечно большое число моментов; то же самое ощущение, вибрирующее, как мы говорили, внутри. Тогда остается выяснить один последний пункт: как происходит сжатие, конечно уже не однородных движений в отдельные качества, но менее разнородных изменений в изменения более разнородные? На этот вопрос отвечает наш анализ конкретного восприятия: это восприятие, живой синтез чистого восприятия и чистой памяти, неизбежно резюмирует в свой кажущейся простоте огромную множественность моментов. Между чувственными качествами, рассматриваемыми, и теми же качествами, обсуждаемыми как измеримые изменения, различие только в ритме дления, различие внутреннего напряжения. Таким образом, идеей напряжения мы старались устранить противопоставление качества количеству, идее экстенсивности – противоположение непротяженного протяженному. Экстенсивность и напряжение допускают многочисленные ступени, но всегда определенные. Функция разума в том, чтоб отделить от этих родов, экстенсивности и напряжения, их пустое содержащее, т.е. однородное пространство и чистое количество, и тем подставить вместо гибких реальностей, допускающих степени, окоченелые абстракции, родившиеся от потребностей действия, которые надо принимать или не принимать, и тем ставить мышлению дилеммы, ни одна альтернатива которых не принимается вещами.

3.Но если так рассматривать отношения протяженного к непротяженному, количества к качеству, станет менее трудно понять третье и последнее противопоставление – свободы и необходимости. Абсолютная необходимость будет представлена совершенной однозначностью последовательных моментов дления между собою. Так ли это относительно дления материальной вселенной? Можно ли математически выводить каждый момент его из предшествующего момента? Всюду в нашем исследовании, для удобства изучения, мы именно это и предполагали, и действительно расстояние между ритмом нашего дления и ритмом потока вещей таково, что связность вещей природы, столь глубоко изученная одной новейшей философией, должна практически быть для нас необходимостью. Сохраним же нашу гипотезу, хотя ее следовало бы смягчить. Даже тогда свобода не будет в природе царством в царстве. Мы говорили, что эту природу можно рассматривать как нейтрализованное и, следовательно, скрытое сознание, возможные проявления которого взаимно сталкиваются и уничтожаются именно в тот момент, когда они хотят обнаружиться. Первые проблески, бросаемые на нее индивидуальным сознанием, освещают ее неожиданным светом: это сознание только отстранило препятствие, извлекло из реального целого виртуальную часть, выбрало и высвободило то, что его интересует; и если этим разумным выбором оно свидетельствует, что по форме принадлежит духу, оно черпает из природы свой материал. Присутствуя при зарождении этого сознания, мы в то же время видим, как вырисовываются живые тела, способные, даже в самой простой своей форме, к самопроизвольным и непредвиденным движениям. Прогресс живой материи состоит в дифференциации функций, приводящей сперва к образованию, затем к постепенному усложнению нервной системы, способной регулировать раздражения и организовывать действия: чем более развиваются высшие центры, тем многочисленнее становятся двигательные пути, между которыми одно и то же раздражение предложит действию выбор. Все больший простор, оставляемый движению в пространстве, - вот, что мы наблюдаем. Чего не видно, это напряжения растущего и сопутствующего сознания во времени. Не только памятью прежнего опыта сознание это все лучше и лучше удерживает прошлое, чтоб организовать его с настоящим в более богатом и более новом решении, но, живя более интенсивной жизнью, сокращая памятью непосредственного опыта растущее число внешних моментов в своем наличном длении, оно становится более способным создавать акты, внутренняя непредопределенность которых, распределяясь на какую угодно множественность моментов материи, тем легче проскользнет через петли необходимости. Так, рассматриваемая во времени или в пространстве, свобода всегда, по-видимому, пускает в необходимость глубокие корни и тесно с нею организуется. Дух черпает из материи восприятия, из которых он извлекает себе пищу и возвращает их материи в форме движения, в котором он запечатлел свою свободу». Анри Бергсон «Материя и память».

Результатом нашего анализа оказался непривычный на первый взгляд вывод: душа и тело получились неким средним элементом. Возвращение слуха или зрения при врачебном вмешательстве это более сложный вариант наложения шин на сломанные конечности, удаления опухолей, остановки воспалительных процессов только подтверждает, что душа-тело сама себя восстанавливает при благоприятных условиях и строгость медицинской науки становиться призрачной, превращаясь опять же в рулетку.

Рассуждая о сознании, мы берём априори за эталон бодрствующее сознание, отказывая в праве на этот статус состояниям, называемым сном или «потерей сознания», то есть бессознанию. Но достаточно самых первых наблюдений для понимания: сознание никогда нас не покидает, просто переходя из фазы в фазу, оно меняется, и нет никаких причин отдавать пальму первенства бодрствованию. Да, в этом состоянии мы созидаем и обеспечиваем себя жизненными ресурсами, но сон столь же необходим, поскольку свойственен всему животному миру. В чём назначение сна? Не в том ли чтобы хотя бы время от времени сбрасывать гипноз бодрствования и мочь отвлечься на глубинную правду бытия, на нижние слои «я»?


Заключение

 

Анализ интеллекта привёл нас к более широкому понятию сознания. Анализ сознания в свою очередь, причём без помощи интеллекта, а силой самого сознания показал, что интеллект лишь часть сознания, берёт от него жизненность, изготавливается и постоянно модернизируется сознанием. Произведение мастера может быть величайшим, содержать какие-то черты мастера, но никогда оно не равнялось мастеру, не становилось даже на одну оценочную шкалу. Интеллект это инструмент, творческий результат как итог усилий мастера, но, сколько бы мы не анализировали их, мы не сможем понять и предсказать поведение мастера, самостоятельно создать будущие его, ещё более гениальные и продвинутые работы. Максимум что возможно из них извлечь – подражание, повторение, копирование. Другими словами интеллект мог надеяться получить самодовлеющую важность, если хотя бы что-то из достигнутого им было окончательно установлено. В действительности же известное и истинное на сегодняшний день лишь вероятностно и затачивается, углубляется, получает новое значение от сознания в процессе жизни. Следовательно, все попытки создания искусственного интеллекта будут заканчиваться новым, более сложным изданием старой хозяйственной счётной доски, то есть выполнять тупую работу перебора.

Стоит так же заметить, что создание искусственного интеллекта сняло бы с человечества необходимость приложения каких-либо усилий и означало начало его деградации и гибели.

На главную

| |