| |

Шитая белыми нитками «тайна» убийства Джона Кеннеди.

Так были ли американцы на Луне?

Кто устроил теракты 11 сентября 2001 года?

Кто взорвал жилые дома в Москве и Волгодонске в 1999 году?

Секретные материалы современной России.

Чернобыльская катастрофа.

 

Александр Солженицын - cтремя "Тихого Дона"

 

В невыносимой
плотности нашего движения, под гнетом потаенности и опасностей, когда
большинство участников еще и работало на казенной службе, когда не яблоку, но
подсолнечному семячку некуда было упасть, найти себе свободную выщербинку, –
кажется, уже ничто постороннее не могло отвлечь наши силы и интерес. А нашлось
такое. И нашлись для него и силы, и время. Это было – авторство
"Тихого Дона". Усумниться в нем вслух - десятилетиями была верная Пятьдесят
Восьмая статья. После смерти Горького Шолохов числился Первым Писателем СССР,
мало что член ЦК ВКП(б) – но живой образ ЦК, он как Голос Партии и Народа
выступал на съездах партии и на Верховных Советах. Элементы этой нашей новой
работы сходились, сползались с разных сторон – непредумышленно, незаказанно,
несвязанно. А попадя к нам, в межэлектродное узкое пространство –
воспламенились. Сама-то загадка – у нас на Юге кому не была известна?
кого не занозила? В детстве я много слышал о том разговоров, все уверены были,
что – не Шолохов писал. Методически никто не работал над тем. Но до всех в
разное время доходили разного объема слухи. Меня особенно задел из
поздних: летом 1965 передали мне рассказ Петрова-Бирюка за ресторанным столом
ЦДЛ: что году в 1932, когда он был председателем писательской ассоциации Азово-
Черноморского
края, к нему явился какой-то человек и заявил, что имеет полные
доказательства: Шолохов не писал "Тихого Дона". Петров-Бирюк удивился: какое ж
доказательство может быть таким неопровержимым? Незнакомец положил черновики
"Тихого Дона", – которых Шолохов никогда не имел и не предъявлял, а вот они –
лежали, и от другого почерка! Петров-Бирюк, что б он о Шолохове ни думал (а –
боялся, тогда уже – его боялись), – позвонил в отдел агитации крайкома партии.
Там сказали: а пришли-ка нам этого человека, с его бумагами. И – тот человек, и
те черновики исчезли навсегда. И самый этот эпизод, даже через 30 лет, и не
задолго до своей смерти, Бирюк лишь отпьяну открыл собутыльнику, и то
озираясь. Больно было: еще эта чисто гулаговская гибель смелого
человека наложилась на столь подозреваемый плагиат? А уж за несчастного
заклятого истинного автора как обидно: как все обстоятельства в заговоре
замкнулись против него на полвека! Хотелось той мести за них обоих, которая
называется возмездием, которая есть историческая справедливость. Но кто найдет
на нее сил! Я не знал, что тем же летом 1965 в застоявшееся это болото
еще бросили смелый булыжник один: в моем далеком Ростове-на-Дону напечатана
статья Моложавенко о Ф.Д.Крюкове. А Дон был не только детским моим
воспоминанием, но и непременной темой будущего романа. Через "Донца"
(Ю.А.Стефанова) он лился густо мне под мельничное колесо, Ю.А. все нес и нес,
все исписывал, исписывал для меня простыни листов своим раскорячистым крупным
почерком. Он же первый и рассказал мне о статье Моложавенко и немного рассказал
о Крюкове - я о нем в жизни не слышал раньше. А совсем в другом объеме
жизни, самом незначительном, где распечатываются бандероли с подарочными
книгами, пришла работа о Грибоедове с надписью от автора Ирины Николаевны
Медведевой-Томашевской. "Горе от ума" я очень любил, и исследование это
оказалось интересным. А совсем по другой линии, в перебросчивых и
напористых рассказах и письмах Кью, тоже стала Ирина Николаевна выплывать: то
как ее подруга студенческих лет, то как и нынешняя ленинградская подруга (месяца
на четыре зимних она приезжала в Ленинград, остальные в Крыму), и всегда – как
женщина блистательного и жесткого ума, и литературовед даровитый, в цвет своему
умершему знаменитому мужу, с которым вместе готовила академическое издание
Пушкина. Знакомство наше произошло, вероятно, в зиму на 1967, И.Н. было
уже под 65. Я собирал материалы для "Архипелага", Ирина же Николаевна была
свидетельница высылки татар из Крыма. И у нее в кабинете странноватого
писательского дома в Чебоксарском переулке (близ Спаса-на-Крови) мы просидели
часа три, в кабинете со множеством книг – не по стенам только, но сере-динными
полками, как в библиотеке. Один вид корешков показывал тут устойчивую давнюю
культуру. Я записывал о Крыме 1944 года, потом неожиданно – о раскулачивании в
1930, затем и деревенские новгородские истории 20-х годов (оказалось, девушкой
из самого образованного круга И.Н. вышла замуж за простого новгородского мужика
Медведева и хорошо-хорошо жила с ним, так что даже за вторым прославленным мужем
не хотела упустить фамилии первого);
затем – поразительные, но вовсе не чернящие
сведения об аракчеевских поселениях (в каких местах и живала она). Проявился и
суровый характер И.Н. Прозвучала
и тоска по гражданской прямоте, которой лишено
было все ее поколение. Потом знакомился я с ее дочерью-архитектором, и чего
только мало было за весь визит – это литературных разговоров, и уж совсем ни
слова о Шолохове, ни о донской теме. Ум И.Н. действительно лился в
речи, выступал из постаревших резковатых черт темноватого лица, – ум строгий,
мужской. Она радушно меня принимала, и звала вот в этом ленинградском кабинете
без нее работать, и в Гурзуф приезжать к ней работать (Крым она очень любила,
написала и книгу о нем – "Таврида"); радушно, - а расположение не
устанавливалось легко. Она была – твердый, властный человек, и это оттесняло
остальное. Прошел год – прислала мне славную фотографию своей
гурзуфской дачи на горе, и кипарисы вокруг. Фотография эта меня долго манила:
кусочек свободного ласкового края, как я ни когда не успеваю жить, – и там меня
ждут, и там можно бы начать мое Повествование, к которому я продирался,
продирался годами, вот-вот уже начну. Начинать – для этого и хорошо обновить все
условия? И в марте 1969 я поехал к И.Н. начинать "Красное Колесо". Это
– ошибка была: начинать, да еще чрезмерно трудное, неподъемное, надо именно на
старом привычном месте, чтобы никакие трудности не добавились, кроме самой
работы, – а я понадеялся, наоборот, в новых условиях на новое настроение.
Привыкнуть я там не мог, ничего не сделал, в три дня и уехал. Еще стеснительно
было для таких усидевшихся по своим берлогам своенравных медведей, как мы с
И.Н., оказаться под одной крышей: она пыталась быть хозяйкой, я - через силу
принимать гостеприимство, уставали мы быстро оба. Из работы не вышло ничего, и
Крыма я смотреть не хотел ни минуты, рвался к работе, скорей и уехать. А все
событие истинное случилось на ходу: встретились меж комнат на веранде и стоя
поговорили несколько минут, но – о "Тихом Доне". Не я ей - она мне сказала о
статье Моложавенко, и какой на нее ответ грозный был из Москвы. И, конечно, мы
оба нисколько не сомневались, что не Шолохов написал "Тихий Дон". А я сказал –
не ей первой, и не первый раз – то, что иногда говорил в литературных компаниях,
надеясь кого-то надоумить, увлечь: доказать юридически, может быть, уже никому
не удастся – поздно, потеряно, тем более открыть подлинного автора. Но что не
Шолохов написал "Тихий Дон" – доступно доказать основательному литературоведу, и
не очень много положив труда: только сравнить стиль, язык, все художественные
приемы "Тихого Дона" и "Поднятой целины". (Что и "Поднятую" писал, может быть,
не он? – этого уж я досягнуть не мог!) Сказал – не призвал, не настаивал (хотя
надежда промелькнула), сказал – как не раз говорил (и всегда бесполезно: всем
литературоведам нужно кормиться, а за такую работу еще голову оттяпают).
Мелькучий такой, без развития был разговор, не в начале и не в конце моего
трехдневного житья. Вскоре затем (не льщу себя, что – вследствие,
потому что и в первых ее словах уже была задетость этой литературной тайной, а
просто – доработалось к тому ее настроение), – решила И.Н. переступить через
каторжную свою подчиненность второстепенным работам для заработка (не столько
для себя, сколько для детей, уже взрослых), – и вскоре затем дала знать через
Кью, что решила приступить к работе
о "ТихомДоне". Спрашивала первое издание
романа, его трудно найти, и кое-что по истории казачества, – ведь она нисколько
не была знакома с донской темой, должна была прочесть много книг, материалов по
истории и Дона, и Гражданской войны, и донс-кие диалекты, – но ей самой из
библиотек спрашивать было ничего нельзя – обнаружение! С первого шага
требовалась опять чертова конспирация. А часть книг – вообще из-за границы, из
наших каналов. И работа началась. И кого ж было просить снабжать теперь
"Даму" (раз конспирация, так и кличка, ведь ни в письмах, ни по телефону между
собой нельзя называть ее имя) всеми справками и книгами, если не Люшу Чуковскую
опять? Ведь Люша всякий новый груз принимала, – и теперь вот еще одна ноша
поверх, увесистая. Казачья тема была Люше совсем чужда, но и для этой
чуждой темы она бралась теперь делать всю внешнюю организацию, так же
незаменимую Ирине Николаевне, как и мне, из-за невылазного образа нашей жизни.
Навалилось так, что и для Дамы Люша выполняла теперь – то в Ленинград, то в
Крым, не близко – всю снабдительную и информационную работу. Правда, это
оказалось смягчено принадлежностью И.Н. к тому же литературному московско-
ленинградскому
кругу, где Люша выросла, да больше: И.Н. хорошо помнила ее
покойного отца и саму ее девочкой, это сразу создало между ними сердечные
отношения. Взялась Люша – с прилежностью, с находчивостью, с успехом. Без нее
книга "Стремя" не появилась бы и такая, как вышла. И тут же произошло
скрытое чудо. Надо было начаться первому движению, надо было первому человеку
решиться идти на Шолохова – и уже двигались и другие элементы на взрывное
соединение. Подмога подоспела к нам через Мильевну с ее вечно легкой рукой. Дочь
подруги ее детства, Наташа Кручинина ("Натаня" назвали мы ее, многовато
становилось среди нас Наташ), ленинградский терапевт, оказалась в доверии у
своей пациентки Марии Акимовны Асеевой. И та открыла ей, что давно в
преследовании от шолоховской банды, которая хочет у неевырвать заветную
тетрадочку: первые главы "Тихого Дона", написанные еще в начале 1917 года в
Петербурге. Да откуда же?? кто? А – Федор Дмитриевич Крюков, известный (??– не
нам) донской писатель. Он жил на квартире ее отца горняка Асеева в Петербурге,
там оставил свои рукописи, архив, когда весной 1917 уезжал на Дон – временно, на
короткие недели. Но никогда уже не вернулся, по развороту событий. Сходство
тетрадки с появившимся в 20-е годы "Тихим Доном" обнаружил отец: "Но если я
скажу – меня повесят". Теперь М.А. так доверилась Натане, что обещала ей по
наследству передать эту тетрадку – но не сейчас, а когда умирать будет.
Это был конец 1969 года. Новость поразила наш узкий круг. Что делать? Оставаться
безучастными? невозможно; ждать годы? – безумно – уж и так больше сорока лет
висело это злодейство, да может и допугают Асееву и вырвут тетрадку? И – так ли?
Своими глазами бы убедиться! И – что там еще за архив? И – от чьего имени
просить? Называть ли меня? – облегчит это или отяжелит? Самое
правильное было бы – ехать просто мне. Но у меня - разгар работы над "Августом",
качается на весах – сумею ли писать историю или не сумею? оторваться невозможно.
Да я и навести могу за собою слежку. (Как раз были месяцы после исключения из СП
и когда мне уезжать из страны намекали.) Тогда надо было бы догадаться
– послать человека донского (и был у нас Донец! – но он был крупен, заметен,
говорлив, неосторожен, посылать его было никак). Вызвалась ехать Люша. Это была
– ошибка. Но мы и Акимовну саму еще не представляли. Надеялась Люша, что марка
Чуковских вызовет и достаточно доверия и недостаточно испуга. Может быть. (Как
выяснилось, моей фамилии Акимовна почти и не знала в тот год, лишь позже прочла
кое-что.) Люша вернулась и безуспешно и безрадостно: женщина де – капризная,
сложная, договориться с ней вряд ли возможно, хотя открытую часть
крюковского архива готова была бы, кажется, передать на разборку, 50 лет это
почти не разбиралосье тяготит. Решили мы снарядить вторую экспедицию: Диму
Борисова. Вот с него-то, наверно, и надо было начинать. Он был хотя не донец, но
сразу вызвал доверие Акимовны, даже пели они вместе русские песни, и склонил он
ее – архив передать нам. Но само взятие – не одна минута, набиралось три
здоровенных рюкзака, понадобилась еще третья экспедиция – Дима вместе с Андреем
Тюриным. Привезли – не в собственность, а на разборку – весь оставшийся от
Крюкова архив. А тетрадочку, мол, – потом…Мы уж и не настаивали, мы и так
получали богатство большое. Это был – и главный, и, вероятно, единственный архив
Крюкова. Позже того следовали у автора – три смятенных года и смерть в
отступлении белых. Имея большой опыт содержания архива своего деда,
Люша предполагала, что и этому архиву даст лад. Но – лишь самая внешняя
классификация оказалась ей под силу. Это был архив – совсем непохожий, не
привычная литературная общественность и не привычные темы в нем: и имена, и
места, и обстоятельства все неясные, да еще при почерке не самом легком.
Но тут-то и вступил в работу – Донец! Уж он-то – как ждал всю жизнь этого
архива, как жил для него. Накинулся. Как всегда, не зная досуга и воскресений, и
себя не помня, – он за год сделал работу троих, до подробностей (еще многое
выписывая себе), и представил нам полный обзор структуры и состава. (Все это
требовало многих встреч и передач.
Архив был сперва у Гали Тюриной, потом частью
перевозился к Люше, помалу относился к Донцу и обратно, частью отступил потом к
Ламаре (на бывшую "бериевскую" квартиру) – ведь мы и тут должны были скрываться
по первому классу, и открытой конторы не было у нас никогда.)
По мере
того как материалы открывались – все, что могло пригодиться Даме, надо было
предлагать Даме (а она больше была в Крыму, не в Ленинграде, а наши материалы не
для почты). А что-то надо было и мне – как собственно донская тема и
свидетельство очевидца незаурядного. (А я – и принять уже не мог. Я так
был полон напитанным, что потерял способность абсорбции.
И интересно было в
Крюкова вникнуть, и уже не помещалось никуда. Люше пришла счастливая мысль,
сразу мною принятая: Крюкова – автор ли он "Тихого Дона", не автор – взять к
себе персонажем в роман – так он ярок, интересен, столько о нем доподлинного
материала. Какой прототип приносит с собой столько написанного?! Я – взял, и
правда: для сколького еще место нашлось! И как потяжливо: в донскую тему войти
не собственной неопытностью, но – через исстрадавшегося дончака.)
Ирина
Николаевна получала свежие донские материалы – гипотеза у нее вырабатывалась. В
зимний приезд, наверное в начале 1971, она привезла с собой три странички
(напечатанные как "Предполагаемый план книги"), где содержались все главные
гипотезы: и что Шолохов не просто взял чужое, но – испортил: переставил,
изрезал, скрыл; и что истинный автор – Крюков. Да, в этом романе – и
нет единой конструкции, соразмерных пропорций, это сразу видно. Вполне можно
поверить, что управлялся не один хозяин. У И. Н. даже и по главам
намечалось отслоение текста истинного автора. И даже взята была задача: кончить
работу воссозданием изначального текста романа! Могучая была хватка!
Исследовательница уже вначале захватывала шире, чем ждали мы. Да только
здоровья, возраста и времени досужного не оставалось у нее: опять надо было
зарабатывать и зарабатывать. А мы – сами сидели без советских денег, от валютных
же переводов от подставных лиц с Запада И. Н. отказалась, и мы не сумели в 1972
– 73 годах освободить ее от материальных забот. А то бы, может быть, далеко
шагнула бы ее книга. Поначалу вывод, что автор "Тихого Дона" – мягкий
Крюков, разочаровывал. Ожидалась какая-то скальная трагическая фигура. Но
исследовательница была уверена. И я, постепенно знакомясь со всем, что Крюков
напечатал и что заготовил, стал соглашаться. Места отдельные рассыпаны у Крюкова
во многих рассказах почти гениальные. Только разводнены пустоватыми, а то и
слащавыми соединениями. (Но слащавость в пейзажах и в самом "Тихом Доне"
осталась.) Когда ж я некоторые лучшие крюковские места стянул в главу "Из
записок Федора Ковынева" – получилось ослепительно, глаз не выдерживает.
Я стал допускать, что в вихревые горькие годы казачества (а свои – последние
годы) писатель мог сгуститься, огоркнуть, подняться выше себя прежнего. Из разработанного
архива, по желанью Марьи Акимовны, наименее ценную часть мы сдали (подставив
бойкую Мильевну) в Ленинскую библиотеку и полученные 500 рублей переслали
Акимовне. Эта сдача была промах наш: и – мало нам дали, неловко перед Акимовной,
и – раскрыли мы след, что где-то около нас занимаются Крюковым. Но: давили нас
объемы и вес, держать-то было трудно, негде. В июне 1971 я был в
Ленинграде и пришел к М. А. Встреча у нас была
хорошая. Акимовна оказалась
женщиной твердой, по-настоящему несгибчивой перед большевиками, не простившей им
ничего, и ни болезни, ни семейные беды (бросал ее муж) не ослабили ее волю. Она
действительно хотела правды о Доне, и правды о Крюкове. Пили у нее донское вино,
ели донской обед, – мне казалось, она и в мою надежность поверила. А я – поверил
в ее тетрадку, что есть она. Только оставалось – привезти ее из-за города, из
Царского Села, "от той старухи, которая держит" (потому что к самой М. А., как
слушка когда-то не удержала, являются де от Шолохова то с угрозами, то с
подкупом). Обещала – достать к моему отъезду. Однако не достала
("Старуха не дает"). Пожалел я. И опять засомневался: может, нет тетрадки? Но
зачем тогда так морочить? Не похоже. Еще одной женщине, Фаине
Терентьевой, знакомой по амбулатории, – не равноопаслива была М. А. в
доверенностях! – она даже рассказала, как уже хотела мне отдать тетрадочку, да
побоялась: ведь я – под ударом, ведь за мной следят, отнимут тетрадку. Роковая
ошибка! – хотя и взвесить ей трудно: где опаснейде безопасней, правда?
Роковая, потому что мы бы дали фотокопии в публикацию вместе с образцами
крюковского почерка, и если бы наброски реально походили б на начало "Тихого
Дона", – Шолохов был бы срезан начисто, и Крюков восстановлен твердо. А теперь
М. А. осталась зажата со своей тетрадкой и рада б ее кому протянуть, – поздно:
понимая вес доказательства, могучее Учреждение сменило соседей М. А. по
коммунальной квартире (точно как с Кью!), поселило своих, и теперь, по сути,
Акимовна – в тюрьме, каждый шаг ее под контролем. – Это закончание истории я
у
знал от Фаины Терентьевой в июле 1975 года в Торонто, куда она эмигрировала и
написала мне: давала мне М. А. тетрадку, я побоялась взять, как теперь
вызволить?.. Ну что ж, не получили тетрадки – ждали
самого исследования. Однако оно шло медленно: (Примеч. 1986) Москвы она
видалась со мной и с Люшей, давала мне читать наброски глав, Люша (или Кью в
Ленинграде) перепечатывала их с трудного почерка, со множества вставок, – чужому
ведь и дать нельзя. Последний раз мы виделись с И. Н. в марте 1972 – в
Ленинграде, снова в том кабинете, где познакомились и где она предлагала мне
работать. (Теперь так сгустились времена – отяготительно было, что я в дверях
натолкнулся на какую-то писательскую соседку, могла узнать, могло поплыть – что
мы связаны.
Плохо.) Болезнь резче проступила в чертах И. Н., но держалась она
несокрушимо, крепко, по-мужски, как всегда. Сама начала такой монолог: что она
будет отвечать, если вот придут и найдут, чем она занимается. (Я-то и забыл о
такой проблеме, все черты давно переступив, а ведь каждому достается когда-то
первую переступить – и как трудно.) Готовилась она теперь отвечать – непреклонно
и в себе уверенно. Не подписывала она петиций, ни с кем не встречалась, – в
одинокой замкнутости проходила свой путь к подвигу. Незадолго до всей
развязки все та же Мильевна подбросила нам еще поленца в огонь. Настояла, чтоб я
встретился со старым казаком, хоть и большевиком, но также и бывшим зэком, – он
хочет мне дать важные материалы о Филиппе Миронове, командарме 2-й Конной, у
кого был комиссаром полка. Я пришел. Оказалось, недоразумение: С. П. Стариков
собрал (в доверии у властей, из закрытых архивов) много вопиющих материалов – не
только о своем любимом Миронове, кого загубил Троцкий, но и об истреблении
казачества большевиками в Гражданскую войну. Хотел же он увековечить Миронова
отдельной книгой, да написать ее сам не мог. И вот теперь предлагал мне без
смеха: работать у него "негром": обработать материалы, написать книгу, он ее
подпишет, издаст, а из гонорара со мной расплатится. Я сказал: отдайте мне
материал – и Миронов войдет в общую картину эпохи, все постепенно. Нет. Так бы
недоразумением и кончилось. Но уже расставаясь, поговорили о смежном, и
оказалось: Миронов – одностаничник и лучший друг Крюкова в юности, и сам
Стариков из той же станицы Усть-Медведицкой, и не только не сомневается, что
Шолохов украл "Тихий Дон" у Крюкова (Шолохова в 15 лет он видел в Вешенской
совсем тупым неразвитым мальчишкой), но даже больше знает: кто "дописывал"
"Тихий Дон" и писал "Поднятую целину", – опять-таки не Шолохов, но тесть его
Петр Громославский
, в прошлом станичный атаман (а еще перед тем, кажется,
дьякон, снявший сан), но еще и литератор; он был у белых, оттого всю жизнь потом
затаясь; он был близок к Крюкову, отступал вместе с ним на Кубань, там и
похоронил его, завладел рукописью, ее-то, мол, и дал Мишке в приданое вместе со
своей перестаркой-дочерью Марией (жениху было, говорил,19 лет, невесте – 25). А
после смерти Громославского уже никак не писал и Шолохов*. Переговоры
мои со Стариковым вспыхнули еще раз в последние месяцы, в грозную для нас осень
1973. Сообщила Мильевна: Старков умирает, хочет мне все отдать, просит приехать
скорей. Я приехал. Нет, от сердечного припадка оправясь, он не слишком готовился
к смерти, но возобновил со мной те же занудные переговоры. Я – о своем: дайте
мне использовать мироновские материалы в большой эпопее. Он, уже предупрежден и
насторожен: вы, говорят, советскую историю извращаете. (Это – Рой Медведев и его
коммунистическая компания: ведь старик-то в прошлом большевик!
Почти тут же
вослед он отдаст все материалы Рою, так и возникнет книга того о Доне, о которой
Рой за прежнюю жизнь, может быть, и пяти минут не думал.)
Все же согласился
Стариков дать мне кое-что на короткое время взаймы. Куй железо, пока горячо!
Надо – хватать, а кому брать? Много ли рук у нас? Аля – с тремя младенцами на
руках. Все та же Люша опять, едва оправясь, не до конца, от своего сотрясенья
при автомобильной аварии. Она поехала к Старикову, с важным видом отбирала
материалы, не давая ясно понять, что нас интересует, он ей дал на короткий срок,
потом позвонил, еще укоротил, – пришлось сперва на диктофон, двойная работа, –
уж Люша гнала, гнала, выпечатывала (ксерокопия ведь у нас недоступна!). Материал
был, действительно, сногсшибательный. Но и Стариков на пятки наседал:
спохватился и требовал – вернуть, вернуть! (А когда уже выслали меня – приходил
к Але и настаивал взятые выписки тоже ему вернуть: откроются на границе, а кто
брал из тайных архивов?
Стариков.) В общем, на историю поработал Сергей
Павлович, молодец, молодец! *Громославский еще
жив был в 50-е годы, тогда-то и появилась 2-я книга "Поднятой целины", а после
смерти Громославского за 20 лет Шолохов не выдал уже ни строчки. Я указывал на
это в статье о "Поднятой целине" – "По донскому разбору" ("Вестник РХД", № 141,
1984), где заодно ответил и на смехотворный "компьютерный анализ" норвежского
слависта Гейра Йетсо и его коллег, пытавшихся через компьютер доказать авторство
Шолохова. (Примеч. 1986) В ту осень сгрудилось все:
провал "Архипелага" – и встречный бой – и смерть Кью – и тревога, что Кью могла
открыть всю линию "Тихого Дона" (Ирину Николаевну она видела в Гурзуфе,
последняя из нас, – да ведь как!
Таскала к И. Н. и того "поэта Гудякова",
прилипшего к ней в Крыму, и это могло стать роковой наводкой).
Ирина
Николаевна, тем летом только что прошедшая свое 70-летие вместе с дочерью и
сыном, в начале сентября после их отъезда одна в Гурзуфе – услышала по западному
радио о провале "Архипелага" и смерти Е. Д., и стался у нее инфаркт. (Мы не
знали.) Но, при железном ее характере, вывод она сделала: не прятать рукописей и
не прекращать работу, но напротив: собрать силы и доканчивать! С несравненной
волей своей именно сейчас, когда она лежала пластом, когда для нее был труд –
протянуть руку за книгой, – теперь-то она и работала, и наверстывала в тайном
труде. На сентябрь звала к себе в гости Люшу – значит, усиленно помогать. Но
Люша едва держалась на ногах сама после аварии. Так еще и эта катастрофа
помешала окончанию "Стремени". Именно и опасаясь, что Кью на допросах
рассказала о работе И. Н. и ту захватят над рукописями, Люша теперь попросила
Екатерину Васильевну Заболоцкую, 60-летнюю вдову поэта, которая хорошо знала И.
Н., – ехать к ней, помочь, увезти бумаги из дому. Е. В., покинув четырех внуков,
с решимостью тотчас полетела в Крым. Она и застала Ирину Николаевну после
инфаркта, но не прекращающую работу, – и осталась при ней, ухаживать. И прожила
там месяц, пока нужды внуков не вызвали ее вернуться в Москву. Она привезла долю
работы И. Н. Дочь И. Н. из Ленинграда наняла
в Гурзуфе к матери
приходящую медсестру. Был, разумеется, и приходящий врач. И. Н. по телефону
тревожилась, цела ли ее ленинградская квартира (…нет ли обыска?). И тут
– известие о смерти Ирины Николаевны. Е. В. Заболоцкая сама предложила: снова
лететь в Гурзуф, спасать остатки рукописей, которые она просила врача взять к
себе в случае смерти И. Н. В той тревожной обстановке, для безопасности, надо
было ехать вдвоем. С кем же? Спутницей для Заболоцкой взялась быть всегда
подвижная Н. И. Столярова. (Предстояла неизбежная ночевка в Симферополе, а в
такое время невозможно было им регистрироваться в гостинице, да в гостиницах и
мест нет, вот еще постоянное осложнение конспираций под коммунизмом.
Я вспомнил
дом в Симферополе, где мы с Николаем Ивановичем когда-то жгли "Круг первый",
написал записку наудачу. Переночевать пустили, хотя изумились, строго записали
их фамилии, потом говорили Николаю Ивановичу; но так и не узнали Зубовы – кто
ездил, зачем; хлестнул к ним от меня 20-летний дальний хвост тайных затей,
когда-то начинаемых сообща.)
А съездили – зря: врач ничего им не передал, а
неясно говорил, что был поджог сарая близ дачи И. Н., и вообще есть вещи, о
которых он не может рассказать. Обстоятельства смерти И. Н. остались загадочны
для нас. Так и не уверены мы, что имеем все написанные фрагменты ее
работы. Итак, что получили прежде – то и пошло в пополнение книги.
Совсем немного. За два года мало исполнилось из первоначального четкого смелого
плана И. Н. Если бы Люша была здорова и поехала бы в сентябре – может быть,
успели бы еще главы две вытянуть из неразборных черновиков. Нет, заколдован был
клад "Тихого Дона"*. Так налегла на нас – трудным долгом – вся эта
боковая донская линия, что и последние месяцы, сами перед петлей, мы дотягивали
и дотягивали ее. То привезли к нам из Риги хорошие фотокопии всего первейшего
издания "Тихого Дона", которое в последующие годы полномочные редакторы сильно
исчеркали, в 10 перьев (даже, говорят, и Сталин правил сам; на издании 1948 г.
замечание: "под наблюдением редактора Чурова Г. С."; говорят, будто это и есть
Сталин). То – дорабатывал я свое предисловие к "Стремени", уж в самые последние
дни перед высылкой, в Переделкине. То – компоновал страничку публикации из
разных обрывчатых записей И. Н. (Из Дона и из Дамы составил я для исследователя
эту букву Д* – Ирина Николаевна выбирала псевдоним из моего списка донских
фамилий, но так и не выбрала.)** *В 1988-89 в
израильском журнале "22" (№№60 и 63) опубликовано исследование Зеева Бар-Селла
""Тихий Дон" против Шолохова", очень убедительный текстологический анализ, – то
самое, что и ожидалось давно. (Примеч. 1990) ** Мы, в интересах
детей И. Н., должны были еще 15 лет скрывать имя автора, давая повод насмешкам,
что я этого Д* сам придумал. А в 1989 из письма д-ра филологических наук В. И.
Баранова в "Книжное обозрение" я узнал: когда в 1974 вышла книга "Стремя "Тихого
Дона"" – в СССР готовили громкий ответ. Сперва поручили К. Симонову дать
интервью журналу "Штерн" (ФРГ), он это выполнил. Затем ждали: когда на Западе на
него обратят внимание – тут и дать залп статьями в "Литгазете", "Вопросах
литературы" и "Известиях". И стаьи были написаны – но… на Западе симоновское
интервью прошло без отклика. Приготовленные стати все же напечатали – но как бы
к 70-летию Шолохова, так и не коснувшись книги Д*. А ныне так пишут в советской
прессе, что будто именно книга Д* сбила Шолохова и не дала ему кончить уже 30
лет длимый роман "Они сражались за Родину" – да так, что и ни строчки к начатой
в войну книге не прибавилось. (Примеч. 1990)
Настойчивое чувство вошло в мою душу, что для
сохранности надо полностью отделить архив Крюкова и все, что касается "Тихого
Дона", ото всего моего имущества. И за 10 дней до высылки – пожалуй, последний
визит, какой и сделал на родине, – была поездка к Елене Всеволодовне
Вертоградской, за Крестьянскую заставу, где собрала она несколько молодых, и
надо было решить, кто возьмет архив "Тихого Дона". Взялись Георгий Павлович и
Тоня Гикало. И сразу вослед, за несколько дней, Саша Горлов, к тому времени уже
изгнанный со всех работ, перебросил им архив Крюкова. Как раз успели!
Арестованный, я знал, что этот архив – спасен. В Москве у Ильи
Обыденного служили панихиду по Ирине Николаевне. Мне – никак нельзя было
появиться, Люша же с Зоей Томашевской открыто как бы дружила – и пошла. Но
раньше того, от последней поездки к И. Н., передала она такую мечту: хотела И.
Н., чтобы когда-нибудь кто-нибудь отслужил по ней панихиду в женевской Церкви
Воздвижения, где когда-то ее крестили. Да кому ж поручить? Кто это когда попадет
в Женеву? А сам же я – попал, вскоре… Мы с Алей приехали в Женеву в
октябре 1974, – правда, в вечер буднего дня, не должно было службы быть ни в
этот день, ни в следующий, никакого праздника. Но пошли под дождем наудачу – к
дверям прикоснуться. А за дверьми-то – поют. Мы вошли. Оказалось: завтра –
отдание Воздвижения, именно здесь отмечается в связи с престолом!
Наутро после обедни архиепископ Антоний Женевский служил панихиду по нашей
просьбе. Я написал: Ирина, Федор… Каменная, приглядная, лепая церковь.
Осеннее солнце просветило в окнах. Относило ладанный дым. Маленький хор пел так
уверенно, так ретиво, это "со святыми упокой" – душу рвало из груди, я слез не
мог удержать. Повторялись, повторялись имена их соединенно – возносил о них
архиепископ, возносил хор. Сплелись их судьбы – злосчастного донского автора и
его петербургской заступницы – над убийствами, над обманами, над всем угнетением
нашего века. Цюрих
* А. Солженицын. "Бодался теленок с
дубом", гл. 14 "Стремя "Тихого Дона"", ж-л "Новый мир", №12, 1991, стр.
69.

_____________________

Примечания:

1)Федор Дмитриевич Крюков родился 2 февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа земли Войска Донского. Окончил Петербургский историко-филологический институт. Статский советник. Депутат Первой государственной Думы. В прозе (сборники «Казацкие мотивы», 1907; «Рассказы», 1914; повести «Шквал», «Зыбь», обе 1909, и др.; многочисленные очерки) — панорама жизни донского казачества кон. 19 — нач. 20 вв., событий революции и Гражданской войны, трактуемых в драматическом ключе, колоритные описания быта казаков. Печатался в основном в "Русском богатстве" Владимира Короленко. В творческом наследии множество произведений, среди которых повесть "Казачка" (Из станичного быта). В 1920 году, отступая вместе с остатками армии Деникина через Кубань к Новороссийску, Федор Крюков заболел сыпным тифом и умер 20 февраля (по одним сведениям в станице Новокорсунской, по другим - в станице Челбасской).

2)Из писем Шолохова: "Тут на днях был на знатной рыбалке, устроенной первым секретарём Аксайского райкома партии: ну, и сазанов мы наловили!
Здоровенные сазаны были, как на подбор."

"
Сейчас погода такая, что не поймешь, не то весна, не то осень: холодно и пасмурно. Всякие болячки начинают болеть... "

"Звонили из обкома: просят послезавтра выступить на собрании партхозактива: будет большой разговор об озимых, ну, и, как водится, после совещания будет культурная часть мероприятия..."

Ответ шолоховцев на критику, публикация первых страниц рукописи в интернете :

На главную

| |