| |

Поливанов И.Ф. СЕМЕЙНЫЙ АРХИВ

 

ОБ АЛЕКСАНДРЕ НЕВСКОМ. (О фильме и не только).
МАРТ 1953, АПРЕЛЬ 1954.
ВРЕМЯ ВОЙНЫ. (Без отца)
ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ.

Приложение. (Вопрос о международных конвенциях и отношение советского руководства к советским военнослужащим, попавшим в плен)


ПОЕЗДКА НА КУБЕНСКОЕ ОЗЕРО.

(август 1954 год)

 

Толкнув дверь летних сеней колесом велосипеда, я вместе с ним вышел на верхнюю площадку высокого крыльца. Несмотря на тень от крыши обилие света, в котором словно купалась деревня, заставило на минуту прищуриться и остановится. Около двора дома напротив Коммунарка, мать Васи Аллилуева, этакая полнотелая жилистая деревенская матрона, разнимала криком и взмахами рук двух дерущихся петухов. Видимо соседский, мироновский петух побеждал её «куриного пастуха», и она вмешалась в их очередную разборку. Звали её тёткой Александрой, но заглаза иначе как Коммунаркой в деревне ни кто не называл. Прозвище она получила еще до моего рождения, в первые годы коллективизации, за то, что первой вступила в колхоз, принудив к вступлению и своего мужа, тихого и болезненного мужика.

Спустившись по девяти ступеням довольно крутого крыльца, в метрах двух от которого стояла углом полутораметровая в высоту изгородь нашего огорода, простиравшегося до аллилуевского дома, я вместе со своим «конём» окунулся в нежные лучи утреннего солнца, так характерные для начала августа. Около нашего двора что-то собирали наши куры. Их охранял красно-серый, с пышным черно-красным хвостом петух. К своим курам он не позволял приблизиться ни одному соседскому. Гонял всех петухов деревни нещадно. Однако сам он нередко ходил «налево». Отец очень гордился своим красавцем. Сев на, ещё с вечера подготовленный к дальней дороге, велик, я взял курс на северо-северо-запад по дороге на Илатово мимо огорода Мироновых, примыкавшего к заду их дома, а далее по берегу нашего пруда (слева), отстоявшего от двора нашего дома на пятнадцать метров, и дома (справа) Нади и Серёжи Кругловых. Солнце уже хорошо поработало и почти полностью убрало обильную с ночи росу. Однако на траве в тени единственной яблони Мироновых, стоявшей практически по средине их огорода, я заметил огоньки последних исчезающих росинок. Каждый раз, как только эта яблоня попадала мне на глаза, я вспоминал дочь Мироновых, ровесницу моей сестры Веры, Ксению, 1928 года рождения. Было это в 47 или 48 году. Ксюша вдруг слегла, всю зиму болела, а весной умерла от чахотки. На похоронах оборвали все цветы с этой яблони и ими украсили гроб и покойницу. Это была первая увиденная и осознанная мною смерть знакомого мне человека.

Надя и Серёжа, по-деревенски - Надька и Серёга, теперь уже взрослые молодые люди и оба работают в совхозе, всё время, как помню себя, жили одни. В 42-м году Наде было четырнадцать лет, Серёже – девять и я, пятилетний мальчишка, иногда заходил к Серёге, чтобы скоротать время до возвращения с работы или с покоса мамы, Веры и брата Вити. В пруду водились весьма упитанные караси. Я их ловил, но не сетью и не удочкой. Этому способу научил меня отец, Федор Павлович. Внутрь корзины кладут камень такого размера, чтобы корзина тонула. Сверху корзину обтягивают плотной материей. В средине обтяжки делают прорезь шириной в ладонь. В прорезь внутрь корзины закладывают хлеб. К корзине привязывают длинный шест или верёвку, всё это после захода солнца погружают в пруд, закрепив свободный конец шеста или верёвки на берегу. После восхода солнца корзина извлекается, через прорезь из корзины вытаскиваются от восьми до десяти трепещущихся жирных карасей и на сковородку. Мама их умела готовить. Однако сегодня на завтрак были не они, а жареные белые грибы в сливках с яйцами. Дорога предстояла дальняя и мама меня «заправила» основательно.

Справа от дороги, вслед за домом Кругловых когда-то стоял довольно большой дом с мезонином, огородом и картофельным участком. Но года четыре назад его хозяева вместе с домом переехали в рабочий посёлок Молочное. Теперь на его месте пустырь. За пустырём последний в ряду вдоль этой дороги дом, не высокий и не широкий, всего в два окна по фасаду, совсем нехарактерный для нашей деревни. В него недавно вселилась очень пожилая пара, жила замкнуто, и я о ней ничего не знал. Сзади дома, после картофельного участка, стояли три сосны, именно стояли, т.к. уже давно выросли. В их ветвях в начале каждой весны селилась крикливая колония грачей и галдела до конца июля. В начале августа вместе с выросшими грачатами колония улетала в ближайший лес. Поздней осенью, перед отлётом на юг, стая на несколько дней возвращалась в родные гнездовья. После отлёта их гнёзда тут же оккупировали вороны и пользовались ими до весны, до возвращения хозяев. Весной грачиная стая выгоняла халявщиков. Последние пытались сопротивляться, но грачи были дружнее, изобретательнее и смелее. Очень быстро вороны с громкой руганью покидали грачиную «жилплощадь» и улетали в ближайший лес, а грачи приступали к очистке и ремонту гнездовий.

В 1945 году по весне, мне тогда шел уже восьмой год, я решил подкормиться охотой. Кто-то из взрослых сказал, что мясо грачей не только съедобно, но и вкусно. У меня были хорошие и, как мне казалось, сильные луки. Делал я их из стволов ивы, которые срезал в марте по насту. Тетивой служил шнур, найденный мною под крышей дома. Стрелы мастерил из доски с очень прямыми волокнами, без намёков присутствия сучков в стволе, из которого изготовили эту доску. Её я тоже нашел на повитях среди чердачного, как мне казалось, хлама. Вся стрела с утолщённой, острой головкой и с опорным хвостовиком выстругивалась как единое целое. Головка обеспечивала балансировку стрелы, т.к. её вес был больше веса тонкого ствола, не толще карандаша, вместе с хвостовиком. Стрелы имели размер лука, чуть больше метра. Однако мои труды не окупились. Гнёзда крепились к верхним ветвям сосен. Грачи летали там же. Мои стрелы поднимались до вершин сосен, но силы их инерции было уже недостаточно для причинения вреда птицам. Тогда я затаился и стал ждать, когда грачи спустятся на нижние ветки. Но стая была бдительна. В это время года под соснами было сыро, местами даже сохранялся лёд в «снежной шубе» и я замерзал раньше, чем птицы теряли бдительность. Как только я покидал «рабочее место», грачи осваивали всё пространство сосен, включая и землю около них. В конце концов, мне пришлось отказаться от грачиной охоты. Я до сих пор не знаю вкуса мяса этой птицы.

Сразу за последним домом начиналось клеверное поле, через которое полевая дорога спускалась к речке, бурной весной и мелким ручейком с глубокими богхотами - летом. Крутой спуск разгонял велосипед, и мне пришлось его притормаживать, лавируя между промоинами, оставленными дождевыми потоками. Ветерок приятно холодил тело под рубашкой с короткими рукавами. Утреннее царство света ещё нежаркого солнца способствовало появлению необычного душевного подъема. Родители мне благоволили. Я успешно закончил восьмой класс, сдав восемь экзаменов на 38 баллов. Из них русский устный сдал на пятёрку, а вот за сочинение Александра Николаевна поставила тройку, лишь «закрыв оба глаза». По обилию грамматических ошибок был достигнут очередной многолетний рекорд по школе. К самому же сочинению, его теме и её раскрытию претензий не было. Знание правил русского языка у меня ни как не состыковывались с техникой их применения. Много позже, после написания первого научного отчёта, проблемы русского языка исчезли как-то сами собой. Позавчера мы с отцом вернулись с Присухоны, огромного болотистого пространства вокруг места впадения реки Вологды в Сухону. Там росла питательная, съедобная осока и мы втроем, вместе с Шумиловым, товарищем отца по работе, скосили, высушили и поставили десять стогов этого сена. Восемь стогов переходят совхозу, как владельцу участка болота. По стогу получили мы, наши две семьи. Теперь не только наша корова обеспечена кормом на всю зиму, но и кое-что пойдёт на продажу. Сегодня у меня заслуженный выходной и я решил пройти велосипедом по части старинного зимнего торгового тракта: Вологда – д. Ивановское – д. Колоколово – д. Илатово – с. Колбино – с. Кубенское. Цель поездки – посидеть на берегу и омыть ноги в водах Кубенского озера.

Спуск прекратился, а велик остановился перед широкой лужей – переездом через речку. Когда-то, и я это помню, мне тогда было 5 – 6 лет, мы с Васькой, моим одногодком, прибегали сюда на запруду купаться. Тогда на месте лужи был хороший мост. Мать, Антонида Анфиногеновна, рассказывала, что этот мост здесь был всегда. За его рабочее состояние отвечала наша деревня Колоколово. Мужики деревни обязаны были ремонтировать мост, и эта обязанность была извечной, пришедшей с незапамятных времён. Во время войны ремонтировать было некому и мост, в конце концов, пропал. Речку же по-прежнему переезжали в этом месте, т.к. оба её берега были пологими только здесь. В результате возникла большая лужа, не замерзающая до конца декабря. Справа, ниже по течению, метрах в пятнадцати от переезда росла рощица из ольхи, ивы, черёмухи и молодых берёзок. Рощица была маленькой, почти круглой, в диаметре не более тридцати метров. Она образовалась вокруг места впадения в речку ручья, текущего с севера, из леса, по дну оврага. В месте впадения мужики деревни еще до революции построили с помощью двух рядов вбитых в землю брёвен маленькую плотину или, как говорили в наших краях, запруду. Запруда образовала небольшой пруд, из которого пила воду деревенская скотина, приходившая из леса, с лесных полян, на полуденную дойку. Вот на эту запруду мы с Васькой и бегали купаться в 43 – 46 годах. Пруд-то был неглубоким. В следующие года сюда стали бегать и дети младше нас. Пошлым летом в этой рощице я обнаружил прикреплённое к ветке берёзки осиное гнездо, яйцевидный шар размером примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, и разорил его. Сначала облил его холодной колодезной водой из двух вёдер, а затем сбил на землю очень длинной палкой. Через два дня осы покинули рощицу. Я же разорвал шар-гнездо и изучил его устройство. Оно оказалось пустым. Всех своих личинок осы унесли. Сам же строительный материал гнезда меня удивил. Он был похож на серую прочную бумагу, абсолютно не впитывающую воду. Даже отталкивающую её. На колодец за питьевой водой ходили бабы всей деревни. Пока матери набирали воды, их малышня убегала в рощицу в поисках ягод: землянички, малинки, черёмухи. Осы для них могли быть серьёзной угрозой.

После рощицы речка текла по дну широкого оврага с пологими травянистыми берегами. Берега оврага возвышались над речкой от одного до трёх метров, а в километре ниже по течению – местами до шести–семи метров. В двадцати пяти метрах от рощицы на правом берегу оврага находился единственный деревенский колодец с ключевой водой. Из него я брал воду для «борьбы» с осами. За время войны без ухода его ключи заилились, колодец обмелел. В сорок седьмом воды стало не хватать, и деревня упросила моего отца, Федора Павловича, восстановить его водопроизводительность. Мне тогда шел десятый год, и папа взял меня в помощники. Он от сруба колодца в сторону речки выкопал канаву и по ней спустил воду. Затем он спустился на дно колодца и стал накопившийся ил загружать в вёдра, которые я с помощью ворота поднимал наверх и выгружал в канаву, опрокидывая ведра на срубе. Докопались до последнего венца сруба и вскоре стали пробиваться забитые ключи. Отец быстро заменил несколько нижних полусгнивших венцов сруба новыми, заранее приготовленными. Мы выгрузили ещё пятёрку вёдер ила, и папу пришлось срочно эвакуировать из колодца с помощью ворота. Канаву засыпали, оставив лишь небольшой сток у самого сруба. Ключи оказались столь мощными, что уже на другой день вода в колодце поднялась до уровня земли и стала течь по нашему стоку в речку. Нужда в вороте исчезла, и мы его демонтировали. С тех пор вода в колоколовском колодце стала всегда не только ключевой, но и проточной. Начиная с пятьдесят второго года, в конце весны я приходил сюда готовиться к экзаменам, а их у нас всегда равно числу лет обучения. В следующем девятом классе, говорят, их будет девять. Так вот, я раскидывал, принесённое с собой, ватное одеяло на ровную, покрытую молодой травкой, площадку, расположенную метрах в пятидесяти от колодца. Ложился на одеяло и приступал к доказательствам теорем, зубрёжке стихотворений или нескончаемых правил русского языка, к раскрытию литературных образов, перечислению отрядов и классов растений, насекомых, гор, рек, дат и т.д. и т.п. Вопрос из билета. Ответ вслух. Учился логично излагать свои мысли и правильно говорить. Здесь было тепло, тихо, уютно. Ни что не смущало и не отвлекало от занятий. Не мух, не комаров. Только пение жаворонков в голубом небе, да редкие кукушкины «ку-ку» из недалёкого леса. Может это и глупо, но я не пользуюсь шпаргалками. Я же учусь для себя, знания нужны лично мне, чтобы поступить потом в институт. Зачем же дурить себя «шпорами»?

Как я уже говорил, из колодца для приготовления пищи и чая брала воду вся деревня.

Носили воду в вёдрах, на коромысле по два ведра. Я ленился и, что бы не ходить за водой каждый день, изготовил к коромыслу приспособления, позволявшие нести на нём сразу четыре ведра. Поливка огорода тоже входила в мою обязанность. Носил воду для полива из пруда. Что бы сократить число ходок, изготовил ручные коромысла и носил на них по четыре ведра (ведро – русская единица объема, равная 12 литрам). Сами грядки мне иногда помогала поливать мама и наша младшенькая, сестрёнка Лёля. У меня уже давно занозой сидит мечта – построить водопровод от пруда до огорода. Но, к сожалению ни где не могу найти труб.

Остановившись перед лужей – переездом, я слез с велосипеда и пошел по тропке, ведя велик рядом. Тропа привела к пешеходному переходу в метрах десяти выше переезда. Я перешагнул речку, перебросил велик и по крутой тропе поднялся на деревенский выгон, место, куда пастух пригонял коз для полуденной дойки их хозяйками. Выгон представлял собой почти правильный прямоугольник примерно четыреста на двести метров, ограниченный с юга речкой, с востока выше упомянутым ручьём, а с запада и севера лесом. Западный участок леса состоял из высоких, сильных елей и назывался почему-то Шишкиным. Именно из этого леса я сегодня рано утром принёс полную корзину белых грибов, которыми и накормила меня мама. На этот выгон ранней весной и осенью прибегали все деревенские дети. Во время войны – сверстники сестры Веры и брата Вити. После войны – мои сверстники и дети моложе нас. Я же часто упрашивал брата взять и меня. Ребята по весне жгли большие костры. Осенью пекли картошку. Стреляли из трубы деревянной затычкой. Где-то нашли отрезок трубы. Заклепали один его конец. В трубу заливали воду, забивали деревянную затычку и устанавливали в костёр. Вода вскипала: затычка с хлопком вылетала вверх, труба и костёр в разные стороны. Задача – не попасть под разлетевшие головешки. Однажды Серёга Круглов притащил на такое развлечение двух волчёнков, еще щенков. Говорил, что нашел их в некой норе. Мы с ними долго играли, злили, а потом убили. Убили с всеобщего одобрения. Было это в год окончания войны. Прошлым летом волчья семья, состоявшая из двух взрослых и трёх годовалых волчат, напала на деревенское стадо и зарезала много козлят и несколько коз, в их числе и нашу основную кормилицу. И что интересно, по словам пастуха, взрослые волки-родители стояли в стороне, коз резали волчата. Родители привели свой выводок на учёбу. Если бы не подоспевшие бабы с вилами и граблями с ближнего сенокоса, волчата зарезали бы всё стадо. После такого бандитского налёта жалости к волчьим щенкам возникнуть ни у кого не могло. Борьба за выживание деревенским детям известна с пелёнок. Позже, когда уцелевшие мужики вернулись с войны, совхоз часть выгона огородил забором, где держал своих телят, а потом коней. Сейчас вся животина была в лесу на кормежке, и выгон был пуст.

Тропа обогнула выгон и вновь вывела меня на Большую дорогу, прямую и широкую, шириной сорок пять – пятьдесят метров, проложенную через лесной массив до Илатова. По правой обочине дороги, поросшей кустами, протекал по дну оврага ручей, впадавший в выше упомянутую речку. Большая дорога – остаток древнего торгового, когда-то оживлённого, зимнего тракта Вологда – Кубенское озеро. Судя по малой ширине оврага и его прямоте, овраг и ручей были ни чем иным, как старинной дренажной канавой. Сейчас дорога поросла густой невысокой травой. След одинокой и неглубокой тележной колеи маскировался травой уже на расстоянии сотни метров. По тропе, проложенной рядом с колеёй, велосипед шёл мягко, легко.

С крыльца нашего дома начальный участок дороги в полтора – два километра хорошо просматривался и мне был знаком лет с четырёх. В 42 – 45 –ых годах по этой дороге уходили в конце июля на заготовку сена на лесных полянах мама, Вера и Витя. Обычно уходили рано, с восходом солнца. Дом закрывали на замок, а я должен был ждать их возвращения на улице, около дома. Предосторожность, что бы я не устроил пожар. На обед оставляли банку козьего молока, пару варёных картошин и кусок хлеба грамм пятьдесят. Своё утро я начинал с заготовки глины в пруде для постройки самолёта. Набрав глины, я на крыльце тщательно разминал её. Затем лепил фюзеляж, два передних крыла, детали хвостового оперенья. Всё соединив, получал модель самолёта типа У-2. Временами такой самолёт пролетал в деревенском небе, и я его тщательно рассмотрел. Пропеллера не было видно, и в моей модели он тоже отсутствовал. Вскоре появлялся мой дружёк, Васька Аллилуев, мой погодок. Не сын Коммунарки, а пацан из семьи других Аллилуевых, дом которых находился за домом Мироновых. Его оставляли на попечение бабки. Я же был один, т. е. самостоятельным и с обязанностью охранять огород от набегов кур и ребятни. В конце игры с самолётом мы его обычно ломали, конечно, нечаянно. Начинали другую игру. Наигравшись, мы обнаруживали, что нам очень хочется морковки и огурчиков. Говорят, Васька уговаривал меня, сторожа, слазить за ними в наш огород. Набрав малюсеньких огурчиков-зародышей и хвостиков моркови, Васька залезал на огород (на ограду огорода) и горланил на всю деревню: «Гошка миленький, хорошенький огурчиков даёт» и еще что-то. Соседи, конечно, докладывали маме, и я получал взбучку. Но потом набег повторялся. Сам я этого не помню. Но мама и Вера меня, уже повзрослевшего, уверяли, что всё так и было. Однако я ясно запомнил другую сцену, как мы, я и Васька, убегаем на Васькином огороде от его бабки, в руках которой огромный пучок крапивы. Скорее всего, после неудачного набега на его огород, мы успокаивались огородом, мною охраняемым. Но ведь были и удачные набеги. С Васькой мы были неразлей-вода. Он был единственным в деревне парнем – одногодком. Все другие – либо старше на четыре и более года, либо моложе на три. Девочки погодки были, но они играли в куклы и мы с ними не дружили. Пока. В сорок седьмом семья Васьки, с вернувшимся с войны отцом, переехала жить на Присухону, ту самую, где мы с отцом заготовляли осоку для своей коровы. Расставались мы со слезами, даже обещали друг другу писать. Но … В семнадцать лет он утонул в реке Вологде. Как это случилось, узнать не удалось. В седьмом часу вечера Ваську звали домой. Я оставался один и нетерпением ждал возвращения моей семьи. Обычно я взбирался на перила крыльца и оттуда, встав на цыпочки и держась руками за обшивку летних сеней, всматривался в упомянутый участок Большой дороги, ожидая появления в его конце трёх маленьких фигурок. Как только я их обнаруживал, успокаивался, чувство одиночества исчезало, появлялось чувство голода. Иногда тремя фигурками на Большой дороге оказывались другие жители деревни, и я снова занимал пост на перилах крыльца.

Катя по дороге, вспоминались разные случаи. Вот на левой обочине дороги, у подножия мохнатых елей пять молодых ёлочек. Летом сорок пятого года на заготовку сена стали брать меня. Высушив скошенную траву, сметав её в копны и замаскировав их от чужих людей-воров, мы, мама, Витя и я, возвращались домой. Не доходя метров ста пятидесяти до этих вот ёлочек, Витя вдруг крикнул: «Волки!» и указал на ёлочки впереди. Действительно, там стояли два матёрых волка и, кажется, смотрели на нас. Мать спрятала меня за себя, но дальше не знала что делать. Виктор влез на ближайшее дерево и звал нас к себе. Но волки, постояв, развернулись и ушли в глубь леса. Мы, успокоившись, продолжили путь.

Вот слева появилась низинка, где рос малинник, за ним большой участок молодых елей. Сюда в конце июня я ежегодно хожу за солодягами, первыми грибами лета. Наконец, совхозный участок леса кончился, кончился полутора километровый участок дороги. Справа в лесном массиве виднелся прогал, начало запущенной лесной дороги. Если свернуть на неё, то вскоре окажешься в большом малиннике. Малина там крупная, сладкая.

Еловый лес кончился. Началась низина, поросшая ольхой, осиной, редко берёзой и совсем редко одинокими замшелыми высокими елями. Это Зубариха. На её поляны мы и ходили заготовлять сено, а осенью – за рыжиками и груздями. Здесь Большую дорогу с обеих сторон затеснили ольха и ива. На дороге появились заполненные водой выбоины. Проехал отворот справа. Эта дорога вела на поляну, где когда-то была деревня Окороково, в которой я и родился. Дальше Большая дорога совсем превратилась в обычную лесную торную дорогу, и уже ничего не напоминало, что здесь когда-то пролегал торговый тракт. Местами приходилось слезать с велосипеда, чтобы кустами обойти очередную глубокую грязную выбоину.

После очередного поворота лес как-то внезапно кончился. Я оказался на опушке. Передо мной расстилалось поле, с ещё неубранной рожью. Поле взбиралось на довольно высокий холм. На вершине холма виднелась высокая колокольня в окружении рощи деревьев и несколько домов деревни Илатово. Колокольня и вершины деревьев, её окружавших, мне были видны с нашего крыльца с раннего детства. И то и другое возвышалось над лесным окоемом. Весной и осенью в ясную погоду было видно, как кружатся над колокольней, над вершинами деревьев стая грачей. Казалось, что если прислушаться, то можно услышать их галдёж.

Дорога привела меня на околицу деревни. Неспеша выехал на её улицу и увидел всю деревню, дворов в тридцать. Меня больше интересовала колокольня и деревья вокруг её. Деревья росли на кладбище, где были похоронены мои дед и бабка, Павел Николаевич и Анна Викторовна Поливановы. По тропке, ведя велосипед за руль, подошёл к колокольне. Всюду валялся мусор, осколки кирпича. Дверной проём был пуст. Даже косяки выбиты. Втащив своего «коня» внутрь, я решил по ступенькам, не везде сохранившимся, подняться наверх колокольни. С большим трудом мне удалось дойти, временами доползти до верхней площадки. Очень мешал обильный птичий помёт. Слава богу, он был сухим.

С площадки я, наконец, обозрел (!) окрестные поля и бесконечные леса, на юге за которыми обнаружил свою деревню. Она была как на ладони! Жалко, что не было бинокля. Да и вообще весь вид с колокольни восхитил меня. Взобраться на илатовскую колокольню и с неё осмотреть окрестности, было моей давнишней мечтой.

Налюбовавшись, начал спуск. Он оказался труднее подъёма. Многие ступени отсутствовали. На средней площадке решил передохнуть. Подошел к проёму окна с остатками оконной рамы. Подтянувшись, лёг животом на подоконник и посмотрел вниз. Всё кладбище поросло деревьями: елями, берёзами. Несколько старых сосен возвышались над ними. Кроны деревьев почти полностью закрывали заросшие травой могилы. Свежих захоронений не видно. На месте когда-то стоявшей церкви Иоанна Предтечи – большая, высотой три – три с половиной метра, куча битого кирпича.

Удовлетворив любопытство, я спрыгнул с подоконника. Раздался треск. Мои ноги, не находя опоры, проваливались вниз. «Доска сломалась!» - молнией ударило по мозгам – «Я падаю на острые камни! Разобьюсь!» Дальше работал только инстинкт. Носки ног, скользя по каменной кладке, искали опоры. Тело, отклонившись немного назад, прижимало икры ног, а затем – бедра к соседней целой половице площадки, стремясь замедлить падение. Вдруг носки ног как будто вошли в стену. Ступни нашли опору. Падение прекратилось. Ладони рук упёрлись в пол площадки. Пот ел глаза, руки и ноги дрожали.

Успокоившись, посмотрел вниз на ботинки. Их носки скрывались в стене, в какой-то нише. Медленно и осторожно выбрался на настил площадки и, не обращая внимания на помёт, лёг. Отлежавшись, я просунул голову в проём сломанной доски и попытался заглянуть в нишу. Мне показалось, что там что-то есть. Спустившись по лестнице ниже настила площадки, снова издали осмотрел нишу. Точно, что-то есть! Вернулся на площадку. Смёл щепкой помёт, лёг и стал это что-то доставать. Помучившись, достал два предмета размером ориентировочно 40 Х 30 см и толщиной не более 10 см. Оба предмета были завёрнуты в синюю, должно быть шелковую ткань. Тщательно обшарил нишу. Пусто. Больше там ничего не было. В последний момент, обшаривая, у края ниши на что-то нажал или сдвинул. Раздался щелчок, затем скрип. Быстро выдерну руку. Ниша на моих глазах закрывалась откуда-то появляющимся камнем. Вскоре от неё не осталось и следа. Как ни нажимал, как ни стучал на все камни вокруг, вновь открыть нишу не удалось. Вернулся к находке. Развернул свёртки. В каждом из них оказалось по большой книге с твёрдым кожаным переплётом с позеленевшими медными застёжками. Кожа переплёта была уникальной выделки, старой и очень прочной и очень, очень потёртой. От тиснения практически ничего не осталось. Угадывался только крест. Страницы книг тоже были необычными, небумажными. Помяв их руками, понял – страницы книг тоже выполнены из очень тонкой, уникальной выделки кожи. Пергамент? Вероятно. Мой отец, Федор Павлович, умел и выделывал кожи, в том числе тонкий хром из шкур козлят-однолеток для голенищ дамских сапожек. Я тоже принимал посильное участие в этом производстве. Поэтому распознать любое изделие из кожи для меня не составляло труда. Пергамент же, известный мне только по книгам, я видел первый раз. Текст в книгах был написан на старославянском или, как у нас говорили, на церковном языке и похоже рукописным способом. Не было той точности в размерах букв, столь свойственной печатным книгам. Заглавные буквы начала глав, если можно так выразиться, были размером в три строки, с интересными завитушками, ну просто произведения искусства. В нашей семье было весьма потрёпанное Евангелие. Его страницы были поделены по вертикали на две половины. Левая сторона каждой страницы была напечатана старославянскими буквами, а правая – русскими, дореволюционным с ятями. Там тоже были большие буквы с завитушками. Мои родители в свободное время, обычно зимой, читали это Евангелие и даже по старославянски. В третьем, четвёртом классе я тоже брал его в руки и пытался читать. Вспомнив всё это, я с разочарованием понял, что нашел всего-то какие-то церковные книги, теперь в стране Советов ни кому не нужные. Правда, озадачили странные даты. На второй странице первой книги указывался какой-то 6345 год, а в конце второй книги – 6988 год. Если бы не необычность материала, да не изящество заглавных букв, я бы возможно свою находку оставил здесь же на площадке. А посему завернул её в шелковые покрывала, спустился и приторочил к багажнику велосипеда. Досадуя на нерациональную потерю времени, я сел на велосипед и покатил вдоль деревни к цели своего путешествия. Надо было бы побродить по кладбищу, отдать долг деду с бабкой. Конечно, их могил мне не найти. Все кресты и надписи исчезли после взрыва церкви. В первое лето после возвращения с войны отец вместе с Витей приходил сюда, долго искал могилы родителей, но найти не смог.

Скатившись с «Илатовской горы», холма в форме почти правильного конуса со срезанной вершиной, я пересёк поле и на опушке леса свернул на дорогу, ведущую в Ожогово, деревню, где родилась и выросла моя мать Антонида Анфиногеновна, в девичестве Тоня Малахова. Неширокая лесная дорога, затенённая кронами деревьев, прямотой не отличалась. Временами на ней попадались лужи. Поэтому быстро ехать не удавалось. Тень деревьев пока ещё сохраняла приятные остатки ночной прохлады. Иногда беззвучно нападали слепни, но скот здесь не пасся, и их было мало. Вспомнились мамины рассказы.

Секритка, двадцати двухлетний крепкий парень, понукал, слегка поощряя вожжами, Серка, который и так хорошо бежал, вероятно, уже понявший, что возвращается домой в родную конюшню. Парень полулежал в дровнях, укрывшись меховой полостью. Поездка с отцом на зимнюю ярмарку в Новленское была удачной. Весь товар продан, нужный закуплен. Завтра в утро отец с соседями общим обозом тоже выедут домой. Секритка упросил отца уехать сегодня, в ночь. Не терпелось поскорее вернуться в деревню, где его ждала невеста. Уговорились после ярмарки сыграть свадьбу. Было начало зимы, снега не велики, волки ещё сыты, на людей не нападают. Дорога открытая, в основном вдоль Кубенского озера, а после него уже родные леса. Здесь же, вдоль озера, только справа к дорого иногда подступал язык темного хвойного леса. Небо чистое ясное. Полная луна. Светло как днём. Огибая очередной язык, парень вдруг увидел впереди нечто необычное. Привстал. Впереди на обочинах дороги, в снегу стояли две повозки с лошадьми. На дороге кружилось около десятка мужиков. Слышался сочный мат. «Разбойники!» - догадался Секритка. Парень Вскочил, молча кнутом ударил по заду коня. Серко обижено фыркнул и рванул в карьер. Заранее под полостью приготовленная дубина зажата в руке. Подъезжая, парень понял ситуацию окончательно. Двое в центре отражали нападение пятерых разбойников, тоже вооруженных дубьем. Крики, мат. Появление Сикритки в пылу сражения никто не заметил. Натянул вожжи до предела. Конь захрипел, сошел с дороги, остановился. Парень соскочил на дорогу и сходу ударил дубиной по голове ближайшего из нападавших. Мужик ткнулся носом в снег. Не медля ни секунды, дубина поднялась и ударила по голове другого разбойника. Одновременно один из нападавших тоже достал дубиной по голове пожилого оборонявшегося мужика. Наконец, уцелевшие разбойники обнаружили прибывшую к жертвам помощь и её результат. Замешательством немедленно воспользовался оборонявшийся парень и оглушил ещё одного разбойника. Оставшиеся двое бросились бежать по снегу в лес. Секритка вслед бросил свою дубину. Попал по ногам одному из беглецов. Тот упал. Парни подбежали и связали его. Пятому разбойнику удалось скрыться в лесу. Только теперь победители взглянули друг на друга.

-Николай! - представился парень, протягивая руку,

-Спасибо! Выручил, нет, спас жизнь и мне и отцу! Теперь мы твои должники до гроба!

- Асекрит, проще, Секритка -- ответно представился другой и обрадовано добавил,

- Да я же вас знаю. Вы с отцом у нас сапоги покупали! Аж пять пар!

- А вы у нас бочонок мёду! Так ты Малахов! – обрадовался Николай.

Так познакомились друг с другом, ставшие верными друзьями, мои прадеды по материнской линии Асекрит и Николай. Парни перевязали раненного колькинова отца, связали и покидали в сани разбойных людишек, которых сдали полиции в большом селе Кубенское, и поехали в Ожогово к Малаховым. Отцу Николая нужно было отлежаться, поправить здоровье, прежде чем ехать дальше, в своё село. Секритка познакомил друга со своей невестой. Колька признался, что и у него есть невеста. Отец поправиться, сыграют свадьбу. Друзья договорились поженить своих детей, буде у одного родится парень, а у другого – девка. И было это в далёком 1876 году. Через сыновей отцы тоже сдружились, помогли друг другу в ремесле и торговле. Через эту дружбу в семью Малаховых пришло пчеловодство. Асекрит на свадьбу от семьи Николая получил коня и корову с тёлкой, хорошее подспорье для молодой семьи.

Жены друзей первыми родили дочек. В следующий «заход» в обеих семьях родились мальчики. Асекрит назвал своего сына, моего деда, Анфиногеном, уменьшительно Афоня. Через некоторое время у Николая родилась и нареченная для Афони, моя бабка Катерина. В 1899 году Секритка и Колька данное друг другу обещание сдержали, обвенчали Афоню и Катю. В 1900 году в молодой семье родился сына. Назвали Василием. Моя мать, Антонида Анфиногеновна Малахова, родилось через семь лет, в 1907 году. По деревенской традиции, Афоня, как старший сын в семье, остался со своей семьёй в родительском доме. После смерти родителей ему перешло и всё подворье.

Родная деревня бабки Катерины Николаевны исчезла в процессе коллективизации в соответствии с первыми планами укрупнений и объединений. Находилась она в десяти верстах от большого села Кипелово. Кстати, моя родная деревня Окороково исчезла в конце тридцатых годов по той же причине. Недалеко от бабкиной деревни находилось имение с пятидесятью десятинами леса, принадлежавшее старой деве, княжне Прозоровой, представительнице старинного боярского рода. К ней на лето часто приезжал погостить её брат Сергей Прозоров. Он после окончания университета служил в каком-то акционерном обществе в Петербурге. В один из таких наездов встретил Надю, старшую сестру Кати, влюбился, женился и увёз в Питер. У них родился сын Владимир. Как и положено, он окончил гимназию, а затем поступил в Технологический Санкт-Петербургский институт. На лето Володя выезжал в Вологодское имение тёки. Молодого студента, конечно же, не обошла мода на революционную деятельность. Он даже несколько раз во время летних каникул доставлял революционную литературу для вологодской ячейки СДРП(б). Во время первой мировой войны Владимир служил в инженерно-сапёрном полку прапорщиком. Февраль семнадцатого встретил в Петербурге. В том же году умер отец, и мать, Надежда Николаевна, переехала в имение умершей золовки, которая еще при жизни передала все права на имение семье брата. В гражданскую воевал на Северном фронте, отражавшем интервенцию англичан, а затем служил техническим советником в Вологде в штабе красного генерала Самойло. После гражданской войны приехал к матери и жил какое-то время во флигеле конфискованного имения. В 1929 году Владимира Прозорова арестовали, но вскоре освободили и назначили то ли управляющим, то ли заместителем управляющего отделения госбанка в Вологде.

Были ли у деда, Анфиногена Асекритовича, братья, мне не известно. Мама о наличии их ни чего не говорила. Возможно, и были, но сгинули на фронтах первой мировой войны. В буйном семнадцатом маме было-то всего девять лет. А вот сестры у её отца точно были. Одну отдали замуж в деревню Меглеево, а вторую – в деревню около большого села Дубровское. В гости к теткам на деревенские престольные праздники девушка Тоня ходила и потом, как мама, мне рассказывала. Их, деревенские праздники, подробно и весьма реалистично описал в романе «Кануны, хроника 20-х годов» мой земляк, талантливый писатель Василий Белов. Описанные в романе события как раз совпадают с молодостью моих родителей. Впрочем, в конце сороковых, пятидесятых годах, в годы моей юности, эти церковные праздники в наших деревнях проходили точно так, как их описал Белов, хотя самих церквей уже не было. На Тихвинскую, Казанскую, Троицу, Ильин день или на любой другой престольный праздник в деревнях бывшего прихода, уже уничтоженной церкви, останавливал на два дня посевную, сенокос или уборочную с такой же неизбежностью и неотвратимостью, как неизбежность, неотвратимость восхода солнца. И ни что, ни какие постановления партийных и советских властей не были способны их отменить, запретить. Любые уполномоченные, прибывавшие в деревню для агитации о трудовом подвиге на совхозном поле, раньше или позже оказывались втянутыми в круговерть праздника, а затем уставшими и мертвецки пьяными засыпали в чьей либо избе. Гуляли все. Гуляли от души.

Перед первой мировой войной хозяйство Малаховых считалось крепким. По меркам 30-х годов его бы точно отнесли к кулацкому: две лошади, жеребёнок, три коровы, овцы, пасека. Зимой дед Финоген занимался сапожным делом, принимал заказы и слыл хорошим мастером. Бабка Катерина была хорошей хозяйкой. Она получила в приданое аж три лисьи шубы, какие-то забойные башмаки, туфли, сапожки, покрывала и что-то еще. Мама говорила, но я не запомнил названия этих сугубо женских предметов. В окрестных деревнях Катерина Малахова считалась богачкой. По дому помогала, нянчилась с девочкой Тоней и в доме Малаховых жила какая-то дальняя родственница бабки Кати. Маме запомнилась её доброта. Семья жила дружно.

Несчастья начались в конце пятнадцатого года. Во всю шла война. Многих мужиков забрали на фронт. Прокатилась мобилизация лошадей. А обязательная хлебосдача проводилась на прежнем уровне и по фиксированным ценам. Цены же на промышленные товары, на керосин оставались свободными и росли. Бабы не управлялись с хозяйством. Стала ощущаться нехватка хлеба в многодетных семьях. Появились воры. В одну из зимних ночей кто-то сбил замки с амбара Малаховых и обчистил их сундуки, в которых хранилась наиболее ценные вещи, в том числе приданое бабки Кати. Всё это воры увезли на малаховских же санях и лошади. Лошадь потом обнаружили на Новленской ярмарке у цыган. Остальное не сыскалось. Катерина не находила себе места, уговоры Анфиногена не помогали. В конце концов, бабка уговорила мужа отпустить её погостить то ли к сестре, то ли к брату в свою родную деревню. Дед запряг в сани коня, укрыл бабку тулупом, и она уехала. Бабка вернулась через неделю, задумчивой и грустной, обняла дочку, прижала к себе и прошептала со слезами в голосе:

-Прости меня , доченька! По другому не могла. Молись за меня Тонюшка, - и отпустила.

Потом за обедом рассказала о поездке. Кто как живёт. Кто жив, кто умер. Передала приветы от знакомых. Другими словами, всё было так, как бывает после обычной гостевой поездки. А через неделю дошел слух, что известный зимогор в каком-то кабаке, должно быть подпольном, изрядно подпив, в присутствии четырёх свидетелей признался в краже у Малаховых. Назвал вор и своих подельников, таких же, как он зимогоров, молодых мужиков из соседних деревень. Товар они продали в Вологде, а выручку пропили. Признался вор и в разбойном нападении на Катерининого отца Николая и её деда в далёком 1876 году. Тогда он был самым молодым в шайке. Это ему удалось тогда убежать. Рассказывали, что вор кричал на весь кабак о том, что ему уже неделю тошно, что у него появилось навязчивое желание признаться в содеянном, что выпитые литры самогона не смогли погасить появившееся желание, что терпеть он больше не может и во всём признаётся. Признавшись в воровстве, мужик упал на пол, корчась от боли в животе. Его стошнило чёрной кровью. Через час вор умер в муках. Анфиноген в сопровождении полицейского чина поехал по названным адресам, но бело уже поздно. Обоих подельников зимогора уже похоронили. Один подавился костью. Другой в соседнем селе напоролся на собственные вилы. Оба умерли в муках. Но самым диким казалось то, что все три смерти произошли в один и тот же день. Даже час смерти у всех был один – 12 часов ночи.

Дед вернулся домой чернее тучи и потребовал у бабки правдивого рассказа о её поездке в родную деревню. Катерина призналась, что ездила в деревню не в гости, а к тамошнему черному колдуну. Просила найти и наказать воров. Колдун предупредил, что она рискует не только душой, но и здоровьем. Катя стояла на своём. Колдун совершил обряд и отослал бабку Катю домой, предупредив, что её грех может отмолить только её дочь. Моя мать часто просила у бога милости к её матери, ходила в церковь в Вологду и там молилась, ставила свечи. К лету бабка Катя слегла. Врач поставил диагноз: скоротечная чахотка В конце лета Катерину Николаевну Малахову похоронили. Моей маме было тогда 9 лет.

Но беда не ходит одна. Объявили очередной набор. Фронт требовал новых жертв. Что-то было спутано в документах и Васю Малахова, брата мамы, забрали в солдаты, хотя

было ему тогда всего семнадцать лет. И почти сразу в окопы на Северо–западный фронт как пополнение перед наступлением. Васе Малахову досталась знаменитая трёхлинейка Мухина, правда в виде деревянного муляжа. Взводный обнадёжил:

--Не расстраивайся! Пойдёшь в атаку, твоего товарища убьют. У него возьмёшь его винтовку.

Наступление захлебнулось под ураганным артиллерийским огнём немцев. Товарища убило. Трёхлинейка досталась Васе. Ему посчастливилось живым и невредимым вернуться в окоп. Вскоре приспела февральская революция. Вместе с выжившими вологодскими мужиками Вася покинул фронт, дезертировал в свою деревню Ожогово голодным и насквозь простуженным. Дезертиров в тылу тогда ещё ловили. Сначала Вася жил в бане, там его прячась кормили. С началом тепла перебрался в лесную землянку. Только в конце 17-го года, с установлением власти Советов в Вологодской губернии Василий вернулся в отцовский дом безнадёжно больным. Врач диагностировал туберкулёз. Сырая землянка и окопы отняли здоровье у парня. В конце зимы Вася Малахов умер. Мама его очень любила и, часто вспоминая, горевала о нём.

Хозяйство требовало женщину и Анфиноген Асекритович, выдержав положенное время, женился во второй раз. Родились Николай, а за ним Алексей. Два новых Анфиногеновича. Нянькой к обоим определили Тоню, причём и Тони и у мачехи возникла взаимная устойчивая неприязнь. Учеба в школе ограничилась первым классом. Во второй класс не пустили. После смерти Катерины Николаевны её родственница покинула их дом. Тоне пришлось заменить её. Не до учёбы.

Мачеха не была хорошей хозяйкой, Хозяйство стало разваливаться, сокращаться. Только пасеку дед по-прежнему продолжал расширять. Вскоре после рождения Коли в Ожогово приехала сестра покойной Катерины, Надежда Прозорова, проведать свою племянницу. Предложила её отцу, Анфиногену, отдать ей племянницу на воспитание. Но дед не согласился. Дочь ему самому была нужна для работы по дому и хозяйству. В последующие годы тётка приезжала ещё пару раз с подобным предложением и уезжала с тем же ответом.

В 1927 году, будучи в гостях у меглеевской тётки по случаю престольного праздника их деревни, Тоня приметила черноволосого, среднего роста, весёлого, красивого парня, плясуна и частушечника. Навела справки у подруг. Парень оказался вожаком красковских и окороковских парней Федькой Поливановым. На празднике ватаги парней из других деревень опасались задевать, задирать парней из шайки Федьки, тем более его самого, искусного уличного кулачного бойца. Парень тоже приметил девушку и навёл справки.

В ближайший ожоговский престольный праздник в Ожогово с гармошкой, песнями, пляской явилась шайка Федьки. По улицам деревни передавались предупреждения:

-- Федька Поливанов идёт!

Но прибывшие повели себя на удивление мирно. Оказалось, вожак запретил задираться. Драться только с теми, кто первый нападёт, в ответ. Начались общие хороводы, пляски. В одном из плясовых кругов Федор обнаружил Тоню. Пригласил на барыню. Познакомились, так сказать, лично. Весь день старались быть вместе, в одних и тех же плясовых кругах. На другой день молодые люди уже ходили вместе, не стесняясь окружающих как признанная пара. Тоня была весела, на зависть подружкам много плясала. После праздника Фёдор несколько раз в течении лета прибегал на ночные свиданки к Тоне в Ожогово. В середине осени молодые люди обоюдно решили венчаться. Федор заявил о своём решении своему отцу Павлу Николаевичу, моему будущему деду. Дед Павел согласился с выбором сына и направил к Малаховым сватов. Анфиноген сватов не принял, заявив, что его дочка уже обещана другому. Однако дочь объявила, что она ни за кого другого не пойдёт, тем более за отцовского кандидат. А если отец будет настаивать, то он уйдёт за Федьку самоходкой, т.е. без родительского благословления, и объявила голодовку. Забралась на печь и три дня не принимала ни воды, ни еды. Первые сутки отец с мачехой смеялись. Голод не тётка. Смириться. На вторые сутки стали ругать, обзывать дурой, внушали, что она подорвёт своё здоровье. На третьи сутки ругать перестали, уговаривали поесть, ставили вкусные куски рядом. Наконец отец сдался и дал согласие на брак с хулиганом Федькой Поливановым. Состоялась помолвка. Деды «раздавили белоголовку», пол-литра фабричной водки, обговорили приданое и условия свадьбы. Венчание состоялось в Илатовской церкви Иоанна Предтечи 5 ноября 1927 года, свадьбу играли в Ожогове, после свадьбы жить молодых дед Павел увёз к себе в Окороково.

За воспоминаниями материных рассказов лесная дорога закончилась. Полевая вела на взгорок, на котором разместилась деревня деда и мамы, Ожогово, сейчас состоящая всего из пяти домов. Подъём был не крутым и я преодолел его не слезая с велосипеда. Со времени моего последнего посещения деревня сократилась ещё на два семейства, из которых одно уехало вместе с домом, другое - свой дом заколотило. Крайний дом, широкий пятистенок, крытый посеревшей дранкой, выглядел приземистым. Дом деда, дом прадеда, которых я никогда не видел. Кое-где доски опушки выпали и в образовавшиеся дыры проглядывали хорошо сохранившиеся белые брёвна сруба. Двор для скота и сена стоял впритык к дому и был под стать дама тоже широким, просторным. Из остальных построек прадедовского подворья сохранилась только баня, в которой некогда прятался дядя Василий. Все прочие либо своевременно было продано дедом, либо свезено в колхоз. Дяди Николая дома не было. Он как всегда хлопотал на пасеке. Его жена, тётя Нюра, пригласила в дом, угостила холодным молоком с малиной. От другого угощения я отказался. Прибежали с улицы двоюродные братья, Алёша и сопливый малыш Лёнька. Рассказав о цели своей поездки, попрощался и продолжил путь, прокатив до околицы братьев. Дядя Николай, кажется, ещё в детстве получил травму ноги. Из-за хромоты в войне не учувствовал. Самый же младший из Анфиногеновичей, Алексей, окончил техникум речного флота, на фронт был призван в 41-м году и всю войну прошёл механиком-водителем танка. Был ранен, контужен, горел в танке. После войны капитанствует на реках Вологда, Сухона, бывал на Волге. Сейчас живёт в Вологде.

После Шаталова дорога стала ровнее, т.к. была покрыта щебёнкой хорошо утрамбованной грейдером. По такой дороге, чем быстрее едешь, тем ровнее она кажется. Деревни попадались часто. Их названия казались знакомыми по маминым рассказам о каких-то событиях, свидетелем которых она была. Но меня с ними ничего не связывало, и все встречные деревни казались мне одинаковыми, да и их быт был до мелочей идентичен быту моей деревни Колоколово. После села Кубенское стал виден берег озера Кубенское, но до него было ещё далековато, около километра. Только у Борисова расстояние до берега сократилось до 400 – 500 метров. Я свернул с дороги и у уреза воды положил велосипед на песок, снял полуботинки ленинградской фабрики «Скороход», закатал брюки выше колен и вошел в воды Кубенского озера. Казалось, цель поездки достигнута. Дно твёрдое, песчаное. Вода прозрачная, тёплая. Не спеша, вглядываясь в воду, вдруг появится яма или обрыв, пошел в озеро. Но дно оказалось настолько пологим, что пройдя полкилометра, я понял – здесь нет места для купания. Вода поднялась только до щиколоток. Пришлось вернуться. Скорее из-за велосипеда. Вдруг кому-то приглянется мой «велик», а я, уйдя вглубь озера, не успею вернуться.

Вообще-то, конечной желанной точкой моего путешествия на берегу озера было село Новленское, место бывших зимних ярмарок. Я втайне надеялся найти место событий 1876 года, участником которых были мои прадеды Асекрит и Николай. Прежде чем докатить до Новленского, проехал ещё полтора десятка деревень. Отличались они друг от друга только количеством домов, да их расположением. Интереса они у меня не вызвали. Везде куры, гуси, козлята. У многих домов виднелись рыболовные снасти, сети. Не удивительно. Рядом большое рыбное озеро. Новленское село большое, ухоженное, порядки домов ровные. По сравнению с другими деревнями, через которые я проехал, почти идеально чистое. Однако от былого величия мало что осталось. Исчезло и ярмарочное пол. Недалеко от устья Большой Ельмы искупался в озере. Место удобное, обжитое местными жителями. Отдохнул, перекусил и в обратный путь. Как ни старался, обнаружить место нападения разбойников в1876 году, похожее на материнский рассказ, не удалось. Много вырубили, много выжгли и распахали. После Покровского оставил попытки и покатил не отвлекаясь. В Подсосенном ушел на другую дорогу, что бы через Фетинино и Дурасово выйти на Красково.

Красково село барское. Так считалось во всей округе. Причиной тому служил огромны барский дом, окруженный очень большим садом, скорее парком. Парк сохранился до сих пор, правда, сильно зарос, одичал. Большая часть дома изначально была отведена под детский дом для окрестных крестьянских сирот. Рядом с домом располагалась школа, в которой обучались сироты и дети из ближайших деревень. Земство какие-то деньги выделяло на её содержание, но в основном и детский дом и школу финансировала барыня, владелица парка и какой-то части ближайшего леса. Рядом с парком пристроилась деревня из тридцати дворов и две кузни. Несмотря на то, что село большое, богатое, своей церкви оно не имело, входило в илатовский приход и умерших хоронило, следовательно, на илатовском кладбище. После революции барскую усадьбу с детским домом и школой национализировали. Во время гражданской войны всем этим по-прежнему руководила бывшая барыня, как могла кормила сирот. Что с ней стало потом, мне не известно.

В глубине леса, примыкавшего с запада к Краскову, в версте от него, когда-то была деревня Окороково, в которой я родился в 1937 году. Родился я, конечно, в роддоме, в посёлке Молочное, 20-го октября, но в свидетельстве о рождении (раньше говорили в «метриках») указана деревня. В роддом и обратно нас с мамой отвёз отец в телеге с сеном. Добравшись до Краскова, я решил съездить на родное пепелище. Со стороны Краскова в Окороково я никогда не попадал. Вот заодно и познакомлюсь с дорогой, по которой бегали в школу детьми мои старшие сестра и брат.

По рассказам деревня располагалась в центре как бы огромной, распаханной под посевы поляны в виде почти правильного круга. Окружавший поляну лес закрывал весь горизонт и казался бескрайным. Находясь здесь трудно было представить, что в мире что-то ещё есть кроме этой деревни, бескрайнего леса и неба над ними. В Окороково мой дед с женой, стало быть моей бабкой, приехал примерно в 1895 году после разрыва со своим отцом. Правда, его приезд в эти края не был первым. Еще, будучи курсантом военного училища, Паша Поливанов вместе со своим товарищем по курсу приезжал в Красково. Здесь жила тётка товарища, которая очень хотела полюбоваться на племянника, сёстриного мальчика. А тот упросил Пашу составить ему компанию хотя бы на неделю. Здесь Паше приглянулась воспитанница тётки друга юная Анюта. Она была сиротой. Сначала жила вместе со всеми в детском доме. Потом, когда подросла, барыня взяла её в свою половину дома, много с ней занималась её воспитанием и образованием. Вскоре Анюта стала ей хорошим помощником в делах детдомовских. Как местный житель, Аня была отличным проводником двум юношам в их походах по окрестным достопримечательностями. Вернувшись в Санкт–Петербург, юнкер за хлопотами почти забыл прелестную проводницу.

Через несколько лет Павел Поливанов, молодой гвардейский офицер, сменившись с наряда по охране спокойствия Его Императорского Величества, возвращался к себе на квартиру. При повороте на очередную улицу он неожиданно столкнулся с девушкой, из рук которой выпала стопка книг. Молодой человек бросился с извинениями их собирать.

-- Здравствуйте, Павел! – поздоровалась девушка. Удивлённый Павел поднял голову.

-- Аня! Здравствуй! Как Вы здесь оказались?

Собрав упавшие книги, офицер предложил проводить девушку. По дороге она рассказала, что её благодетельница списалась со своей подругой в Санкт-Петербурге и та нашла для Анны работу по подготовке детей чиновников средней руки к поступлению в гимназию. Заработка вполне хватает снимать комнату в квартире присяжного поверенного и содержать себя. Со времени первой встречи в Красково девушка из угловатого подростка превратилась в писаную красавицу. На «перекрёстке весны и молодости» молодые люди влюбились, стали встречаться.

В конце лета Павел взял отпуск и поехал к родителям в их саратовское имение испросить разрешение на женитьбу. Однако отец, выслушав рассказ о происхождении и социальном положении Анны, категорически запретил сыну жениться на ней. Павел просил разрешения привезти под любым предлогом девушку в имение, надеясь что её красота и такт смягчит отцовское сердце. Но отец отказался её принимать и заявил, что если она появится в пределах его имения, то её выдворят с полицией за пределы Саратовской губернии. Если же сын женится на ней в нарушение его запрета, то будет лишен наследства. Расстроенный Павел вернулся в столицу и решил сразу же навестить Аню. Около знакомого дома стояла карета жандармерии, и топтался околоточный с несколькими жандармами. Не обращая внимания на них, Павел поднялся в квартиру поверенного. В комнату Ани вели два входа: из общих сеней и из квартиры хозяина квартиры. Обычно второй вход был закрыт на ключ и им не пользовались. Павел открыл дверь и увидел полные ужаса глаза девушки на побелевшем лице девушки, жандармского офицера, грубо обшаривавшего, шманавшего, её фигуру, сопровождая свои действия словами что-то типа:

--Сучка! Благородную из себя строишь! Стерва!

Павел, взбешенный увиденным и услышанным, влетел в комнату и со всей силой влепил оплеуху жандарму. Жандарм попытался уклониться. Удар пришелся по уху и оглушил его. Жандарм упал. На шум прибежали другие жандармы, проводившие обыск в квартире поверенного. Павла скрутили и как террориста увезли в жандармерию. Позже выяснилось. За приехавшим в столицу революционером, была установлена слежка. Филёры доложили, что их подопечный зашел в квартиру нашего присяжного поверенного с некой сумкой, вышел без неё. Заподозрили бомбу. Начальство решило провести обыск. В его разгар и появился Павел. Обыск ничего не дал. В подозрительной сумке оказались личные вещи приезжего и несколько предосудительных, даже не запрещенных, книг. Сам поверенный никакой революционной деятельностью не занимался, с приезжим был знаком по университету. Приезжий зашел к нему для того, чтобы справиться об адресе третьего общего знакомого, который к этому времени перебрался в Смоленск. Перед тем как уехать в Смоленск, приезжий решил побродить по столице, а пока попросил сокурсника об одолжении – оставить вещи до отъезда у него. А тут – обыск. Революционер растворился, обнаружив суету жандармов у дома. Разобравшись в случившемся идиотизме, хозяина квартиры Ани выпустили. Через месяц отпустили Павла. За рукоприкладство младшего офицера в отношении старшего по званию офицера, тем более жандармского офицера при исполнении, ему грозило серьёзное наказание. Но за Павла вступились товарищи по службе и вынудили высшее гвардейское начальство ходатайствовать перед императором. Ведь Павел вступился за женщину, любимую женщину! Его Императорское Величество начертал: « Из армии уволить, остальное оставить без последствий». Всё это время Анюта, назвавшись невестой, носила в жандармский застенок передачи Павлу. После освобождения Павел и Анна венчались. Офицеры полка устроил им шумную свадьбу. На свадьбе гвардейцы поднимали тосты за настоящего рыцаря, истинного гвардейца, хранителя дворянской чести славных предков, обещали, что Павел будет всегда примером для подражания всем офицерам их полка.

После свадьбы Павел Николаевич и Анна Викторовна Поливановы поехали в Саратовскую губернию. Павел надеялся, что отец его поймёт и поддержит в создавшейся непростой ситуации. Однако отец не понял и не поддержал, а наоборот, он еще больше разозлился на невестку, из-за которой сына уволили и из гвардии, и из армии, и на сына, нарушившего его запрет на брак «с этой Анной». Павла и Анну даже не пустили в дом. Слуга-управляющий с извинениями передал слова барина:

--У меня больше нет сына с именем Павел, а чужим людям нет места в моём доме.

Крутым мужиком оказался прадед Николай Поливанов. Не про него ли писал поэт Николай Некрасов:

Даже с родными, не только с крестьянами

Был господин Поливанов жесток.

Выскочила мать. Просила не горячиться, подождать, пока отец остынет, а временно поселиться в имении, переданное семье как её приданое. Но Павел не менее круто обиделся и заявил:

--У меня тоже нет семьи. Отныне я сирота!

По пути в Москву молодые супруги решили ехать в Вологодскую губернию, в Красково, к благодетельнице Ани и тётке друга Павла. Павел, рассерженный и на отца и на царя, заявил, что теперь он, как Лев Толстой, будет жить в деревне и работать на земле. Будет простым мужиком! Заехали к товарищу по училищу и с его письмом появились в Краскове. Здесь тётка предложила им жить в её доме и работать Павлу учителем в школе, а Анне воспитателем в детдоме. Но Павел заявил о принятом решении работать на земле. Тетка предложила поселиться в деревне Окороково и разрешила в её лесу заготовить брёвна для дома молодой семьи. Такова история, появления моих деда Павла и бабки Анны Поливановых в деревне Окороково Вологодского района Вологодской области.

Дед построил дом и просторное подворье, где вскоре появились коровы, лошади, овцы, птица. Он освоил и плотницкое ремесло, и выращивание хлеба. Другими словами, бывший барчук превратился в справного мужика, уважаемого в округе. Общество прихода избрало его старостой церкви Иоанна Предтечи. В семье деда и бабки Поливановых родилось и выросло семь детей. Первыми были дочки. Старшую назвали Верой, следующую - Любой. Третьим ребёнком, в 1900 году, стал долгожданный сын Александр. После него родилась опять девочка, назвали Валентиной, а 9-го ноября 1906 года - мой отец Федор Павлович. После него появились на свет божий брат Николай и подскрёбышем сестра Катя. Все дети Поливановых успешно окончили четыре класса Красковской школы. Старшего сына Александра для продолжения образования отправили в Вологду, в реальное училище, обеспечивающее, с точки зрения деда, практические знания, а не «философские рассусоливания».

Мои родители о старших сестрах-золовушках всегда отзывались с особой теплотой. Их выдали замуж по выбору самих девушек в «хорошие, крепкие» семьи, т.е. за парней, чьи родители, по мнению мамы, работали, не ленясь, и не злоупотребляли « вином». Обе сестры с их мужьями активно помогали стать на ноги моим родителям. Вероятно, по этому своего первенца, мою сестру, они назвали Верой. Когда началась коллективизация, из деревень молодые мужики стали смываться кто куда. Вера Павловна с мужем уехала в Ленинград и во время войны пропали, вероятно, в блокадном аду. Любовь Павловна с семьёй уехала сначала на лесозаготовки, а затем в Архангельск. Её муж и сыновья сгорели в пламени войны. Сейчас она с дочкой Любой, моей одногодкой, живет по-прежнему в Архангельске, в его старинном районе с названием Соломбола, в старом деревянном двухэтажном доме, каких немало ещё сохранилось в Вологде.

Мне не известно, как учился Александр. Но я знаю, что в свои неполных семнадцать лет он участвовал в установлении Советской власти в Вологде. В начале девятнадцатого года Александр прибыл на побывку к отцу в Окороково в кожаной куртке и с наганом в кобуре. Комиссар? Чекист? Не знаю. Одно ясно – рьяный безбожник. Он стал настаивать на выносе икон из избы. Дед и бабка конечно ни в какую. Бабка даже стала убеждать сына, что говорить даже так грешно, что бог накажет греховодника. Тогда Сашка вытащил наган и выстрелил в икону:

--Деревяшка не может ни кому ни чего сделать.

Затем стал рассказывать о большевиках, о светлом будущем, о коммунизме. Дед Павел в ответ заявил, что сын говорит глупость, что идеи большевиков утопичны, ошибочны, что коммуны уже строили много раз, но все они развалились. И в Англии, и Америке. Сопляк – «философ» двенадцатилетний Федька Поливанов возразил брату по-деревенски просто:

--А мы срать хотели на коммуняк! – и тут же словил хорошего «леща» от брата.

Все были рады, что наган остался в кобуре. После гражданской Александр служил где-то на Средней Волге. Женился на мордовке Розе, учительнице. У них родился сын Игорь. Жены братьев какое-то время переписывались. У нас в деревне была даже фотография Розы, но фото Александра не было. Войну дядя Александр встретил командиром (комиссаром?) погранотряда на западной границе, но, слава богу, без семьи. Здесь он пропал без вести.

Третья дочь деда, Валентина, вышла замуж за парня из деревни Мягрино, что в 3 – 4 км от посёлка Молочное на берегу реки Вологды (выше по течению). У всех четырёх дочерей деда счастливы были только первые годы, до 1941 года. В отличие от Веры и Любы, Валентина с семьёй никуда не переезжала. Не потребовалось. Деревня Мягрино отошла к землям, переданным Вологодскому сельскохозяйственному институту, созданному на базе молокозавода в посёлке Молочное. Поэтому коллективизация обошла её семью стороной, но не война. Муж тёти Вали погиб в первый год войны. Сына в армию призвали в конце войны, и он сложил свою голову где-то в Западной Европе. Младшая дочь, моя двоюродная сестра, училась вместе со мной в одном классе. Старшая – жила где-то на Урале. В прошлом месяце я с Виктором был в Мягрино в гостях у тёти Вали по случаю их престольного праздника Троицы. Тёте очень хотелось похвастаться племянниками перед своими соседями. Однако мы обманули её надежу, в уличных гуляньях участия не приняли, т.к. по своей глупости считали их « некультурным мероприятием». Мой отец иногда навещал сестру, чтобы поправить её дом, отремонтировать крышу или какое другое хозяйство.

Фёдор был пятым ребёнком в семье деда, весёлым и юрким, с неизбывными летними «цыпками». Уже в пять лет он знал где и когда в ближайшей лесной округе растут боровики, рыжики, голубика, черника, брусника, малина. С шести лет боронить только что вспаханный клин было уже святой обязанностью Федьки, а осенью показывал отцу и старшему брату, где он приглядел ивовые кусты, пригодные для плетения корзин, берёзы с качественной берестой для лукошек и лаптей, зелёный вереск для пропарки кадушек под соленья и многое другое.

-- Нечего по лесу без дела шастать, - наставлял отец сына.

В школу Федя пошел в год начала войны, первой мировой. У мальчика обнаружилась отличная память и способность к математике. По окончании второго класса, в 1916-м году, последнем году Российской империи, за успехи в учёбе, как первому ученику класса, Поливанову Феде вручили похвальную грамоту, красную рубаху-косоворотку и предмет особой гордости – широкий черный кожаный ремень. Этим ремнём ученик третьего класса Федя восстанавливал дисциплину в классе, т.е. «объяснял на перемене» тем соученикам, которые своими разговорами после нескольких замечаний учителя продолжали мешать вести урок, мешали своим товарищам приобретать знания. В последний год учёбы этот ремень служил весомым аргументом для учеников уже всех групп школы. Мне эту историю поведала мама, когда я учился в пятом классе. Отец её подтвердил, но уточнил, что он не злоупотреблял этим методом и применял его только в исключительных случаях и с одобрения большинства своих товарищей. Вероятно это особое положение двенадцатилетнего мальчика в школе переросло затем в авторитет вожака восемнадцати – двадцатилетних парней, в которых со временем превратились бывшие школяры.

Федя подавал несомненные способности к учёбе, и Павел Николаевич непременно бы отправил в след за старшим сыном в Вологду для продолжения образования. Но Вологда в 1918 – 1920–х годах представляла собой военный лагерь, являлась базой снабжения, обеспечения и управления Северного фронта. Здесь находился и штаб фронта, руководивший отражением английской интервенции и белогвардейских банд. Под войсковые учреждения заняли не только общественные здания (гимназии, школы, училища и т.п.), но и ряд частных домов были реквизированы. Какая тут учёба? В результате отец вручил сыну аккуратный плотницкий топорик и Федя уже в четырнадцать лет, сидя на верхнем бревне сруба, «рубил угол в лапу» так же качественно, как учился в Красковской школе.

Помню, в 1946 году в течение нескольких долгих зимних вечеров отец нам, маме, Вере, Вите и мне, пересказывал книгу М. Н. Загоскина «Юрий Милославский или русские в 1612 году». Слушали мы его, затаив дыхание. Много позже мне удалось её достать и прочитать. Удивление было крайним. Оказывается, отец в 40 лет, после четырёхлетнего пребывания в аду немецких концлагерей для советских военнопленных, пересказал нам книгу дословно. Прочёл он её в детстве, будучи школяром, взяв книгу в небольшой библиотеке деда, который сам любил исторические романы, повести и вообще историю. Эту любовь он сумел привить и сыновьям. Об отношении к истории Фёдора и Николая Павловичей я знаю точно. Впервые же меня сразил отец своей памятью, когда я учился во втором классе. Застав меня однажды за зубрёшкой стихотворения из Родной речи, он, рассмеявшись, заявил:

-- Да чего ты мучаешься! Это стихотворение нужно читать так. -- и продекламировал его всего в каком-то особом ритме. -- Понял?

-- А ты откуда знаешь этот стих?

-- Я когда-то тоже ходил в школу и нам его тоже задавали учить. Ты ритм-то уловил?

-- Да. Уловил.

Действительно, предложенный ритм помог мне почти сразу стихотворение запомнить. Многие стихи Некрасова, Тютчева, Пушкина, Фета и других поэтов отец часто читал на отдыхе после покоса или заготовки дров или в дни праздников после поры другой стаканов деревенского пива (браги). Например, такие как:

Скоро ты узнаешь в школе

Как архангельский мужик

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.

Или Скажи-ка дядя, ведь недаром

Москва, спалённая пожаром …

Или Люблю грозу в начале мая

Когда весенний первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Или Я пришел к тебе с приветом

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало.

Или Великолепный день! На мягкой мураве

Лежу, - ни облачка в небесной синеве!

Или Даже с родными, не только с крестьянами

Был господин Поливанов жесток.

И т.д. и т.п. Но больше всего отец знал из Некрасова, стихи которого, вероятно, любил.

Лесная дорога с множеством луж вывела меня на огромную поляну с группой невысоких деревьев в центре. Рядом с этими деревьями виднелась ограда загона для скота. Загон по назначению давно не использовался, поэтому порос густой зелёной травой, лютиками, красными колокольчиками и, удивившими меня, васильками. Семена последних, вероятно, занесли вместе с привезённой сюда когда-то для телят соломой. Я въехал через открытые ворота внутрь загона, положил велосипед на землю и опустился на траву. Огляделся вокруг. Действительно, находясь здесь трудно представить, что под этим небом что-то ещё есть. В памяти вновь всплыли рассказы родителей.

Вот сюда дед привёз после свадьбы молодых: Федю и Тоню Поливановых. Молодоженов поселили в бане почему-то, может на зиму. Впрочем, поселение молодых в бане для деревни Х1Х века было обычным делом. Весной, при наступлении тепла родители перешли в горницу ( горница – чистое не отапливаемое помещение на втором этаже двора, где хранятся самые ценные вещи семьи). Еще зимой дед и сын, мой отец, отправились в лес на заготовку брёвен для нового дома, а к осени уже был готов сруб. Молодой семье дед Анфиноген передал в приданое корову и три семьи пчёл. Дед Павел пока их присоединил к своему хозяйству. Весной, как только просохли дороги, Тоня, вскинув на плечё коромысло с двумя вёдрами молока, ушла в Вологду, на базар, продавать молоко. Путь «не очень далёкий», всего каких-то !9-ть км с грузом 20-ть кг. Всю весну и лето через два дня на третий «поход» повторялся. В течение двух лет! За срубленные на дом ели советская власть требовала платы. В промежутке в молодой семье родился первенец, дочь. Назвали Верой, в честь старшей сестры отца. После продажи на базаре молока мама иногда заходила к тётке, Надежде Прозоровой, где её радушно встречали, кормили и поили чаем. Тетка помогла молодой семье деньгами для строительства дома. Сколько? Не помню. Из всей шикарной, по определению матери, обстановки квартиры тётки её наиболее сильно порази красочные фарфоровые тарелки, серебряные вилки и ложки и серебряные с «завитушками» подстаканники (возможно мельхиоровые), которые маме подавала на стол для обеда прислуга тётки. С Сергеем Владимировичем мама тоже иногда встречалась. Дядя был приветлив, вежлив и внимателен, но от этой необычной для деревни интеллигентности мать приходила в такое смущение, что старалась быстрей покинуть их дом.

В начале 30-го года дом был вчерне готов. Небольшой. В два окна по фасаду. Семья вселялась в него вместе с новым ребёнком – сыном Виктором. Дед провёл разделение своего хозяйства, выделив для сына корову, лошадь и овец. Приданое, естественно, тоже перешло семье Фёдора Поливанова. Нянькой для новорождённого стала его сестра, которая была старше брата всего-то на два года! Вера даже дралась, дралась отчаянно с обижавшими его парнями. Именно к ней маленький Витька бежал за защитой при любых столкновениях со сверстниками.

К этому он так привык, что при любой жизненной неурядице уже поседевший горожанин, вологжанин Виктор приходил к своей «няньке», тоже горожанке и вологжанке, за помощью и за решением возникшей проблемы. И «нянька», чувствуя необъяснимую ответственность за своё « дитятко», как могла, решала его проблему. Решала всегда, до самой своей смерти.

Вера и Витя деда Павла помнят. Он их при случае даже «воспитывал». Я с дедом не знаком. Он умер до моего рождения. Не помню и саму деревню Окороково, не помню и родительский дом, где прошли первые два с половиной года моей жизни. Сюда вот к этой группе деревьев – одичавших яблонь, к остатку сада Шавиловых, жителей бывшей деревни, я первый раз пришел восемь лет назад, весной 1946 года вместе с отцом и Виктором. Вернувшийся из четырёхлетнего немецкого плена в конце ноября 45-го года, отец всю зиму мечтал посетить родную деревню, и как только весна позволила, мы пошли. С тех пор тут мало что изменилось. Вот только изгородь загона поставили. После 46-го года сюда не раз ходил отец с братом, дядей Колей, когда тот приходил из Вологды к нам в гости. Они распивали поллитру водочки на родном пепелище и, надышавшись воздухом детства, вспоминали прошлое.

После окончания Красковской школы Коле, как и Феде, продолжать учёбу было негде. Поэтому ему какое-то время пришлось повышать образование в общесемейном деле (бизнесе). Однако, когда Николаю исполнилось восемнадцать (девятнадцать?), он по совету брата Александра ушел добровольцем в Красную Армию. В армии Николай продолжил образование и получил документ, позволивший ему после демобилизации поступить в Вологодский педагогический техникум на исторический факультет, вскоре преобразованный в Пединститут. Служил он толи под Москвой, толи в Москве. Участвовал в московских парадах. Там лично видел Тухачевского, Ворошилова, Блюхера и других первых маршалах Советского Союза. О них и об Уборевиче и Якире красноармейцы знали все, ибо с них нужно было брать пример преданности и верности родине. Чем занимался Николай после получения диплома, я не знаю. В Окороково он приезжал часто, проведать. Женился, родился сын, назвали Игорем. Я не знаю, почему у всех трёх братьев Павловичей такое пристрастие к этому имени. Не пришло в голову спросить. Мать мне часто говорила, что я очень похож на дядю Николая в юности.

Великая Отечественная война мобилизовала всех братьев. Старший пропал на западной границе в первый день войны. Средний, Федор, до 10-го июля 41 года коноводит в артиллерийском полку под Псковом, затем вместе с политруком, командиром батареи и несколькими солдатами однополчанами с винтовками без патронов две недели бегает от немцев в их тылу. Затем плен. Четыре долгих года ада. Младший, Николай, с декабря на Волховском фронте под Тихвином комисарит.

После воины в 46 – 51 годах дядя Коля довольно часто в субботу на воскресенье приходил к нам в Колоколово. Мать накрывала стол белой скатертью и выставляла закуски. Две поллитры обычно приносил с собой дядя. Третью выставлял отец, утром «на посошок». Мать никогда не противилась встречам, даже приветствовала, хотя во всех прочих случаях активно протестовала, если отец где-то с кем-то потреблял «белое вино» (водку). После нескольких рюмок начинались воспоминания пережитого ужаса прошедшей войны. У каждого свои истории. Федор Павлович, поднадзорный НКВД, по мнению надзирающего лейтенанта – чекиста почти враг народа, ибо был в плену у фашистов, и Николай Павлович, пропагандист Вологодского обкома ВКП(б), преподаватель истории Вологодского пединститута и Университета марксизма – ленинизма Вологодского горкома партии, вели разговор тихо, следили, что бы под окнами не было «чужих ушей». Контроль «за ушами» мама поручала мне. В первые годы меня просили погулять и смотреть, в случае чего дать знак. Потом разрешили быть дома, сидеть тихо, следить за улицей. И я сидел, смотрел и слушал. Слушал историю: историю коллективизации, индустриализации; войны японской, финской, отечественной. Слушал ответы на вопросы: почему в колхозах нужно семена сеять в мёрзлую землю, хлеб жать и сено стоговать в дождь; зачем и как создают «стахановых» и «палочки» на трудодни только у нас или и в других областях? Как встретили Хрущёва в Челябинске рабочие тракторного и чем его закидали люди в Куйбышеве? И много, много других вопросов разных и важных.

В октябре – ноябре 41-го года Николай Павлович, комиссар роты, на самом переднем крае фронта вместе с ротой участвует в кровопролитных боях в составе то ли 54-ой, то ли 52-ой армии, остановивших группу армий «Север» фельдмаршала Леебе на линии Малая Вишера – Тихвин – Волхов. От роты осталось чуть больше отделения. Дядю, к его удивлению, даже не ранило. Зато в неудавшейся операции по прорыву блокады Ленинграда в декабре того же года он, уже комиссар батальона получает тяжелейшее ранение. Госпиталь. Выкарабкался. Дали отпуск по ранению. Приехал в Вологду в ночь с товарищем, таким же отпускником. Товарищу ехать дальше в район. В городе знакомых нет. Николай предложил ему переночевать у него. Квартиру открыл собственным кличем, прошли в гостиную. Николай включил свет и видит картину: на столе тарелки с остатками закуски, вилки, рюмки, недопитая бутылка и на спинке стула военный китель. Дядя ударом ноги распахивает дверь в спальню и пытается вытащить из кобуры наган (пистолет?). Жена спросонок очумело вскакивает с постели. Николай наконец выхватывает оружие и стреляет. К счастью мимо. Жена прячется за кровать. Товарищ хватает за руку всбесившегося мужа и отводит пистолет в сторону. Все пули летят мимо жены. Вся обойма. Когда патроны кончились, Николай, наконец, понимает: в спальне кроме жены нет никого! Оказалось Вчера в отпуск, тоже по ранению, прибыл брат жены. Сегодня вечером он с матерью пришел навестить сестру. Посидели, выпили. Недавно ушли, бабка забрала с собой и внучонка Игоря, которому страсть как не хотелось расставаться с дядей военным. Идти не далеко, в соседний дом. Брат хорошо «принял», ему было жарко, и он ушел, забыв китель, в шинели. В кителе обнаружили и его документы. Говорят, дядя Николай на коленях просил прощения. Получил.

После отпуска вернулся на Волховский фронт комиссаром нового батальона, затем назначили комиссаром ( замполитом) полка. Самым отвратительным временем года солдаты фронта в 42 – 43 годах считали весну и осень. Фронт проходил по низким, болотистым местам. От воды не возможно было избавиться. О простуды солдат выбывало больше чем от пуль врага. В январе 1944 года началась операция по прорыву блокады Ленинграда. Полк Николая Поливанова оказался на острие прорыва. Взяли окопы первой линии, бросились атаковать вторую, но попали под ураганный огонь. Полк залёг и погибал. Тогда тридцатитрёхлетний замполит полка лично повёл запасной батальон в стыке полков через минное поле на высотку, откуда немецкая батарея расстреливала полк. Атака удалась, высоту взяли, полк продолжил наступление, но в батальоне в живых остался только каждый пятый. У комиссара ни царапины, но вскоре высоту накрыла миномётная батарея немцев. Николай получил контузию и тяжелейшее ранение. Снова госпитали. Подлечили. Комиссовали. Весной 45-го вернулся в Вологду, домой. Долго ходил с палочкой. Здоровье так и не восстановилось. Сильно болела голова, беспокоили осколки. В каждый приход в деревню, после застолья дядя обязательно запевал песню:

Кто в Ленинград пробивался болотами

Кто замерзал на снегу …

А в средине ночи во сне он все поднимал и поднимал с матом батальон в атаку, должно быть в ту, последнюю.

Вологодский обком комиссара – героя, историка по образованию, сразу же назначил в Вологодский пединститут преподавателем истории, а горком – в Институт марксизма-ленинизма и горкомовским пропагандистом. Когда боле мене здоровье улучшилось, горком стал направлять дядю во время летних каникул уполномоченным в колхозы: наблюдать, мобилизовывать, организовывать объявленное партией движение. Однажды, вернувшись из подобной командировки, обнаружил неверность жены. Развелись. Жена вышла замуж за любовника, забрала сына и уехала из города. Дядя затосковал по Игорьку. Стал пить больше меры. Начались сложности на работе, в партийных органах. Какому-то партийному боссу, тыловой крысе, нагрубил посерьёзному. Исключили из партии, отстранили от преподавания. Уехал в какую-то сплавконтору. В один из сезонов поскользнулся на бревне плота и утонул. Выловили. Похоронили Николая Павловича Поливанова на вологодском кладбище. С его сыном, моим двоюродным братом Игорем Николаевичем Поливановым, я никогда не встречался. Для меня его следы затерялись.

Младшим ребёнком в семье деда Павла Поливанова была дочь Катерина ( Катя). Ей исполнилось !4 или 15 лет, когда венчались мои родители. Почему-то Кате «не пришлась ко двору», не приглянулась моя мать. Однажды, еще до моего рождения, когда моя семья перешла в свой собственный новый дом, Катя что-то наговорила брату Феде. Тот, приняв пол-литра на грудь, ворвался в свой дом, обложил маму матюгами, сбросил всю посуду со стола и ударил супругу. Мама отлетела к порогу, больно ударившись об него, едва не потеряла сознание. Отец продолжал бушевать. Мать схватила маленького Витю и Веру и выбежала на улицу. Спряталась в соседской бане. Утром пошла за защитой к «тяте Павлу». Дед учинил следствие, установил, что его дочь оболгала сноху, а затем выпорол вожжами Катьку, девку почти на выданье. Протрезвевшему сыну объяснил его неправоту. Мир в молодой семье восстановился, оставив на всю жизнь шрам на брови мамы. Моя мать так и не простила золовке её подлый поступок. Много позже, когда мы, её дети, став взрослыми, подружились с двоюродными братом и сестрой, детьми Катерины, мать согласилась по нашей просьбе принимать у себя в доме золовку. В разговоре с ней, однако, ограничивалась сухими короткими фразами. Мы – это я и Виктор. Наша сестра Вера была всегда солидарна с мамой. Отец, конечно, простил свою сестру, но, понимая правоту обиды жены, вне дома встречаясь с сестрой и даже помогая ей по хозяйству, никогда сам не приглашал сестру в свой дом. Мне кажется, в поступке тётки не было ничего необычного. Сработала подсознательная психологическая установка, боязнь младшей сестры потерять защиту от старшего брата, которую она ощущала в предыдущие годы. Не случайно на деревенских гуляньях так популярна частушка:

Лучше деверя четыре,

Чем золовушка одна!

Деверь – брат мужа. Тётка Катя вышла замуж за парня из Краскова и стала Катериной Павловной Прыговой. Так как Николай в деревню не вернулся, то всё хозяйство деда после его смерти досталось тётке. Моя бабка померла на несколько лет раньше деда. После того, как власть приговорила деревню к уничтожению, Прыговы перевезли основные постройки подворья деда в Красково. В их семействе родились две дочери и сын. Глава семейства не вернулся с войны. Старшая дочь окончила в Вологде музыкальное училище, по распределению уехала работать в г. Сыктывкар, где завела семью. Сын Алексей учился в ремесленном училище в г. Вологде. Два года назад я с ним вместе ходил в Щукарёво на гулянья в летний деревенский праздник. На гуляниях мой шестнадцатилетний братишка всё время пытался демонстрировать своё ухарство, задирал парней, пытался вызвать драку, в кармане держал финку. Но так как я был рядом и у меня было много друзей по школе в этой деревне, то от моего «бравого» братишки отходили, в драку не вступали. К сожалению, вологодские парни небыли столь снисходительны. Алексея зарезали в одной из драк в ближайшую осеннюю сессию. Тётка Катя вместе с дочкой Тамарой переехало прошлой осенью из Краскова к нам в Колоколово. Тамара учится в Абакшинской школе. В этом году закончила шестой класс.

 

После окончания семилетки Тамара закончила курсы киномехаников и с кинопередвижкой, оснащенной дизельгенератором, стала ездить по деревенским клубам и демонстрировать кинофильмы. Вышла замуж. Родила сына. Развелась. Подозреваю – по вине матери, тётки Кати. Через несколько лет вместе с сыном уехала к сестре в Сыктывкар. Ещё через несколько лет Тамара с сыном, уже юношей, вернулась к матери в деревню Абакшино – Облизнино, куда тётка Катя переехала после приговора вологодских властей к уничтожению моего Колоколова. Здесь мать и дочь разругались до невозможности. Тамара заболела какой-то смертельной болезнью, и бывший муж увёз её и сына к себе в Вологду. Тамару пытались лечить, Но без успеха. Умерла в 40-к лет. Мать, Катерина Павловна Поливанова, отказалась ехать на похороны, проводить дочь в последний путь, хотя здоровье ей вполне позволяло это сделать, и известие о смерти получила своевременно. В многочисленной семье Павла Поливанова его младшая дочь Катя оказалась «уникальным чемпионом». Оно жила дольше всех своих братьев и сестёр, почти 90 лет, до 2001-го года, пережила всех своих детей. С дочерьми рассорилась так, что лёжа на смертном одре, отказалась принимать помощь даже от внука. Умирая, завещала свой дом и хозяйство чужим людям, соседям, Чуглову Николаю, некогда спасшего меня (я тонул, он вытащил). Со своими сёстрами тётка Катя не переписывалась, с сестрой Валентиной, жившей в деревне Мягрино, в 7 км, по сельским меркам рядом , никогда не встречалась, хотя приглашения от неё получала. Я никогда не мог постичь эту сторону угрюмого характера тётки. Более менее она контачила с моим отцом. Но мне кажется, причиной были меркантильные интересы тётки, т.к. отец часто из своего материала ремонтировал её дом и постройки, естественно бесплатно.

Птичья возня среди остатков шавиловского сада отвлекла меня от воспоминаний. Присмотревшись, обнаружил, что возню устроили скворцы. Один из них даже сел, отряхиваясь, на жердь изгороди загона. Странно. Откуда они тут? Решил осмотреть деревья. Вскоре обнаружил два скворечника. Не старые. Года два им. Должно быть, кто-то из красковских позаботился. Вид ржаного поля, открывшийся мне с противоположной опушки рощицы, а может быть, знакомый вид лесного окоёма напомнили мне вдруг одно забытое посещение деревни, в которой я прожил первые 32 месяца своей жизни. Было это летом 1948-го года. В то лето деревня не смогла нанять пастуха пасти деревенское стадо коз. Пришлось пасти самим. Каждая семья пасёт стадо столько дней, сколько у ней взрослых коз (овец), за ней эстафету принимает соседняя семья (дом) и ток по кругу. Если по каким-то причинам семья не может пасти, она нанимает пастуха на свои дни. В нашем дому пастухом был я. Во время летних каникул меня также нанимали на эту работу «несостоятельные» семьи. В обязанность нанимателей входило трёхразовое кормление пастуха и какое-то денежное вознаграждение. Все финансовые вопросы в нашей семье входили в полномочия матери, поэтому, сколько за меня платили, я не знаю. Утром и вечером я сам приходил к нанимателям кушать. В полдень мне приносили обед на тот самый выгон (около речки), где хозяйки и проводили полуденную дойку. Кормёжка всегда была отличной. Нанимательница боялась прослыть жадной и заработать осуждение деревенских баб, поэтому в обед на выгон мне приносили суп из «свежей» деревенской курицы, запах которого чувствовался издалека («дух» на всю деревню). Яичница в сметане, молоко, хлеб без ограничения, огурцы и ягоды по сезону – утро, в обед, на ужин. Так, как кормили пастуха, в деревне в 48-м году никто не питался. Я уходил со стадом в шесть утра, засунув за поясной ремень небольшой плотницкий топор (подарок отца). Что бы у коз было больше молока, их следует кормить осиновым листом. Я и рубил небольшие осинки с сочными листьями. Козы шли за мной как привязанные. Овцы листья не едят, но т.к. козы набрасывались только на листья, травы для овец всегда было достаточно и они тоже не разбегались. Однажды я со стадом вышел на окороковское поле. Великолепное клеверное поле! Выяснив, что полевой стан, устроенный на территории бывшей деревни, пуст, я решил подкормить своих подопечных вкусным, сочным клеверком. Через час увёл стадо в лес, затем на выгон для дойки. Там все животные дружно легли и стали пережевывать съеденное. Удои были отменные. Помню, деревенские бабы радовались, узнав, что очередным пастухом буду я. Кстати, эта потрава не была единственной. Выбирая маршрут движения стада, я обычно планировал выход на то или иное колхозное или совхозное «вкусное» поле. Если сторожей – объездчиков поля не наблюдалось, я разрешал стаду подкормиться. Это был риск. За потраву могли наказать моих родителей. Но я всегда был настороже и своевременно уводил стадо.

Прошлой осенью, по возвращении Виктора со службы в армии я с отцом и братом приходил сюда. Брату после четырех лет службы под Маршанском очень захотелось вернуться в детство. Папа с Витей вспоминали где и чьи дома стояли, где стоял дом деда, где был наш дом, где росла какая яблоня. Однако, оба заметно путались, т.к. от деревни не осталось ни одного фундамента, ни одного камушка. Для них, для отца и брата, деревня существовала в их памяти до сих пор. После двух по сто с хорошей закуской, любовно приготовленной мамой для этого похода, обоим было хорошо. Отец вспоминал счастливую юность и начало семейной жизни, брат – ещё более счастливое и сытое детство, заботу деда и его редкие наставления «ремешком». В моей же памяти из первых 32 месяцев жизни здесь не запомнилось ничего, ну ничто не зацепилось!

Странно, но воспринимать себя отдельно от окружающей среды, т.е.что-то помнить, я начал в момент переезда в Колоколово в июне 1940 года. Помню, что я сидел на телеге, заваленной разнообразным скарбом (вёдра, кадушки, подушки и т.п.), которая ехала по широкой лесной дороге. По обе стороны дороги росли очень высокие ели. На фоне этого высокого леса меня удивила и запомнилась кучка маленьких ёлочек на опушке. Позже, через несколько лет мама взяла меня по какому-то случаю на Большую дорогу, и я их узнал. А ещё позже как раз под этими ёлочками мы с мамой и Витей встретили тех самых двух волков.

В 1984 году, во время нашей совместной с Олегом и Федей поездки на мою родину в Вологду, под этими елями, ставшими и большими и мохнатыми, Олег нашёл полведра белых грибов. Добрать ведро грибами под этими же елями он доверил тёте Вере и дяде Вите (моим сестре и брату). Сам же Олег вернулся в нашу «копейку» к сидевшему в ней Алексею Анфиногеновичу Малахову читать «Остров погибших кораблей» Александра Беляева. У моего дяди болели ноги, и он не выходил из машины, обозревая места молодости из её окна. Семилетний Федя с нами в Колоколово не поехал, остался в Вологде у Кумзеровых с двоюродным братом Сашей смотреть телевизор.

Второй отпечаток в памяти оставила пустота избы нашего нового дома в Колоколове. В кухне у стены стоял только один колченогий диван, оставленный прежним хозяином. Отец его позже отремонтировал, покрасил, и диван служил нам ещё долгие годы. Я обежал пустую избу вокруг русской печки и заглянул под диван. Там обнаружил гирьку, взял её и пошел на крыльцо. Сполз на заднице с высокого крыльца и направился по траве к группе карапузов моего типа, игравших у двора Аллилуевых. Они не обращали на меня никакого внимания. Тогда я бросил в них свою гирьку. Не попал. В ответ такой же как я карапуз гирьку поднял и бросил в меня. Попал в голову. Потекла кровь. Я заплакал и побежал к маме. Такой была первая встреча с моим закадычным другом детства Васькой. Больше ничего не запомнилось.

В феврале 41-го года (по записи в трудовой книге – 12 февраля) отца мобилизовали на военные сборы на три месяца. Отец уходил рано. Все встали его проводить, а я спал. Разбудили. Отец взял меня на руки и сказал:

--Прощай, сынок! Не скучай, слушайся маму, я скоро вернусь.

-- Не! Ты долго, долго не будешь, - и показал ладонь с растопыренными пальцами.

Все рассмеялись, считая, что я всё еще сплю. Однако через три месяца папу не отпустили. Его перевели из Вологды на новое место новых сборов, в какие-то Красные струги Вологодского района. Семья смутилась, вспомнив моё полусонное бормотание. Решили, отец вернётся через пять месяцев. Но и этот срок пошёл. Через пять месяцев и девять дней началась война. В начале июля мама издали проводила отца на товарной станции Вологда. Она и другие бабы и мужики помахали друг другу издали. Артиллерийский полк уже погружен в эшелон, солдаты около орудий. Эшелон ушел на Псков и там пропал. В 42-м году мать получила извещение: «Поливанов Федор Павлович пропал безвести». Война тянулась. Получилось, что я спросонок напророчил. Поэтому у меня Вера и Витя даже пытались уточнить в момент моего пробуждения, когда вернётся отец. Но я не говорил, а только сердился, что меня будят среди ночи. Вот такую легенду рассказывали гостям после войны мама, папа, Вера и Витя, при этом подчеркивали, что мои слова и огорчали и обнадёживали. Я же сказал, что папа долго, долго не вернётся, т.е. вернётся, но нескоро, через пять лет. Отец вернулся через четыре года и девять месяцев. Все решили, что пророчество сбылось. Но лично я никакого пророчества не помню. Ухода отца в феврале 41-го – тоже.

Сегодня, сидя посреди загона, вспомнился еще один давний рассказ мамы. Моя сестра в десять лет поранила чем-то ногу. Рана загноилась. Мама с ней по врачам. Но лечение не дало результата. Отчаявшись, мама решила сходить в деревню, где родилась её мать, бабка Катерина, т.к. помнила из её рассказов о жившей там знахарке. Как только мать переступила порог избы «белой колдуньи», та упрекнула из-за стола:

--Ты чево так долго шла, девка? У дитяти три месяца нога попорчена, а она по дохтурам бегаит!

-- Прости, ради Христа, матушка – заступница. Должно бес попутал,- обомлела мать.

--Во-во! В церковь ходить надоть, а не за хлопоты прятаться! Не томись. Поправится дева.

Знахарка что-то пошептала, перекрестилась на образа, а затем два настоя, одним промывать рану, другой на тряпице к ране привязывать. Дала и наставления какие молитвы читать. Удивлённая до предела, мать, выйдя от знахарки, подсела на скамейку к другим женщинам. Разговорились. Мама рассказала, что её мать из этой деревни, что умерла она вскоре после посещения «черного колдуна» из соседней деревни. Женщины заохали, начали креститься, а потом одна из них рассказала. Чернокнижник умер позапрошлой зимой. Своих знаний никому не передал, а потому долго мучился. В ночь смерти крышу его избы с оглушительным треском разорвало по «коньку». Морозом? Если при плохо утеплённом потолке избу и, следовательно, крышу сначала запарить, а потом избу не топить, то «конёк» может (?) и разорваться. («Конёк» - в северных деревнях охлупень, бревно с желобом, венчающее крышу.) Вернувшись в Окороково, мать в течении двух недель полностью вылечила дочери ногу. Даже следа не осталось. Для ног будущей девушки последнее не пустяк.

Захотелось пить. Встал и пошел к велосипеду за очередной бутылкой с малиновым компотом. Взгляд упал на притороченную к багажнику илатовскую находку. В памяти всплыли рассказы бабки в мамином изложении. Вскоре после рождения первой дочери, Веры Павловны, в Окороково приехала старшая сестра Павла. Просила простить горячность отца, вернуться в семью на саратовскую землю вместе с семьёй. Но Павел категорически отказался:

--У меня нет больше отца! У меня не родственников! Проклятья не возвращаю.

Сестра просила хотя бы принять помощь, но Павел в ответ:

--Ваша семья оскорбила мою жену. Оскорбления не смывают деньгами.

На другой день он отвёз сестру в Вологду и потребовал, что бы впредь к нему никто не приезжал. Через пару лет приезжал ещё кто-то из родственников, но Павел перехватил посланца на подъезде к деревне и сразу же отвёз в Вологду. Бабка посланца не видела, а на попытку смягчить сердце мужа Павел отрезал:

-- Не твоё это дело! Не лезь!

В 26-ом году в Окороково к Поливановым пришла монашка из далёкого раскольничьего монастыря на острове Воже-озера. Монашка оказалась младшей сестрой Павла. В юности с её любимым случилась трагедия. Какая не знаю. Парня то ли повесили, то ли расстреляли за участие в каком-то кружке Саратова. Девушка отказалась от мира, ушла в раскольничий монастырь, т.к. эти монастыри, в отличии от официальных, не состояли на содержании царской казны. В последствии она стала настоятельницей. В 26-м Советская власть монастырь закрыла, монахинь разогнала. Настоятельница пришла в Окороково и принесла с собой какие-то ценные с её точки зрения книги, очень древние, должно священные. Дед сестру принял радушно. Но однажды на одном из деревенских, т.е. церковных праздников во время обеда случилось несчастье. Как обычно к празднику были в изобилии напечены пироги с различной начинкой. В этом деле большой мастерицей была бобка Анна. Она обучила этому мастерству и мою мать. Как я помню, пирогами мама славилась на всю округу. Никто не пёк пирогов вкуснее её. Ещё свекровь обучила мать шитью и подарила ножную (!) швейную машинку фирмы «Зингер». В самые трудные первые годы становления молодой семьи, а так же в военные и послевоенные годы уменье шить и наличие швейной машины было большим жизненным подспорьем. Всё бельё и одежда в семье было сшито мамой. Когда старшая сестра Вера превратилась в девушку, то для неё на зависть подружкам мать шила по городским выкройкам самые модные платья, жакеты и юбки. Проблемой в это время было отсутствие в открытой продаже материала для пошива, да наличие денег. Мне фабричные брюки купили только этой весной. Думаю, что младшая сестрёнка, когда подрастёт, тоже будет использовать личную портниху на полную катушку. Естественно, интенсивная эксплуатация машины привела однажды к её отказу. Мать к ней меня, конечно, не подпускала. Но однажды, выбрав момент длительного отсутствия всех в доме, я разобрал на составляющие части «вставшую» машину, уяснил как она работает, почистил, собрал, смазал и отрегулировал. Вечером предъявил изделие к сдаче. А было мне тогда 12. С тех пор вошло в мою обязанность техническое обслуживание этого агрегата. Как-то само собой получилось, что со временем я научился и шить и стал консультировать маму в пошиве современных мужских брюк. Кажется, меня занесло, вернёмся к пирогам. Так вот. Шел второй день праздника. За обеденный стол уселась вся многочисленная семья Поливановых и приглашенные гости. Бабка внесла огромный пирог с запечённой щукой, из которой предварительно выбрали все кости. Когда вскрыли пирог, монахине стало плохо, начался припадок, изо рта пошла пена, затем она потеряла сознание.

Придя в сознание в сознание, больная попросила своего брата совершить обряд покаяния и, кажется, соборования. После обряда она снова впала в беспамятство. Очнулась. Попросила сиделку снова позвать брата. Павел пришел, взял её за руку. Сестра открыла глаза и хрипло прошептала:

--Кошка их найдёт. Обязательно найдёт! Скажи кошке, что бы брал их с собой! С собой. – и испустила дух.

Похоронили на илатовском кладбище. Из произошедшего бабы сделали вывод: на монахиню кто-то навёл щучью порчу. Но я думаю, что у моей двоюродной бабки случился инфаркт или инсульт. А разрезание, вскрытие пирога – обычное совпадение. Впрочем суть не в ней. Дед тоже умер неожиданно, скоропостижно, и его последними словами были:

--Кошка найдёт! Скажи кошке, чтобы он их забирал с собой! – Причём, говорил дед эти слова моей матери, держа её руку. Похоронили деда на илатовском кладбище, рядом со своей женой, около церкви, старостой которой он был на общественных началах. Всех смущало то, что и сестра и брат произносили перед смертью одни и те же слова, что их почему-то беспокоила какая-то кошка и что ей, кошке, надо СКАЗАТЬ! Бред?! И эта путаница: кошка – брал, кошка – он. Я тупо смотрел на илатовскую находку, а в мозгу крутилось:

--Кошка, кошка, кошка, Гошка, Гошка, кошка-Гошка. Гошка? Я? Ва-а-а! То, что я нашел на колокольне, это их вещи? Книги монахини? Они говорили обо мне тогда, когда я ещё не был зачат?

Мне вдруг стало прохладно, одиноко, не по себе в центре огромной, пустой, лесной поляны на пепелище деревни, в которой жили и отошли в мир иной много разных людей, в том числе мой дед и две бабки. Я не стал, как планировал, повторно рассматривать найденные книги, а сел на велосипед и поехал обратно в Красково, из него по дороге мимо Щукарева на Выгалово. При выезде из перелеска в выгаловское поле я остановился, слез с велосипеда в голубичнике. Зрелой голубики было ещё мало, массовое созревание произойдёт примерно через неделю, вот тогда и нужно будет прийти. Полакомившись ягодами, я продолжил путь. Дорога пролегала через поле, засеянным ячменём, росшим стройными рядами. Стебли сочные, колосья большие, плотные. Когда созреют, урожай будет отменный. В деревню заезжать не стал, скользнул по краю, мимо заброшенного кладбища, поросшего осиной и редкой берёзой. От деревни осталось всего три дома. Четыре семейства уехали в последние три года, в их числе мои однокашники по Абакшинской школе. Когда-то здесь была уютная деревня с нашей приходской церковью. Собственно кладбище было при этой церковью. Посвящена она была святому Илье пророку. Старики говорили, что она возникла очень, очень давно, еще во времена, когда эти места принадлежали «Господину Великому Новогороду». Церковь являлась приходской для чётырёх деревень: Колоколово, Выгалово, Щукарёво и Тиманцово. На её кладбище хоронили её прихожан. В 30-х годах церковь взорвали. На её месте долго лежала большая куча кирпича. Кирпич постепенно растаскивали, куча уменьшалась. Но она по-прежнему указывает местоположение церкви. На кладбище около церкви стоял дом, в котором жила семья сторожа то ли церкви, то ли кладбища: старик-отец, мать и дочка, сверстница Веры. Два года назад последний родитель умер, дочка уехала в город. Дом сейчас в разрухе. Вероятно, он скоро исчезнет.

Хотя церковь взорвали, но жители четырёх деревень, не обращая ни на какие запреты, отмечали Ильин день. Он приходился на 2-е августа. Независимо от дня недели 2-го и 3-го августа все четыре деревни бросали работу и гуляли широко, от души. Деревня Выгалово стояла на берегу широкого, с высокими берегами оврага, по дну которого протекала речка- ручей, та самая, которую я пересёк утром в километре выше по течению. Переехал по недавно отремонтированному мостику речку, слез с велосипеда и, ведя его за руль, стал подниматься в «колокольскую гору» пешком. Подъём здесь был столь же крут, как и утренний съезд из деревни к Большой дороге. Примерно через две трети подъёма справа в клеверном поле виднелись остатки окопов, вплотную подходящих к дороге. Слева в поле их уже не было, запахали. Зато они местами виднелись, поросшие земляникой, вдоль дороги слева и по верху правого берега оврага. Окопы были вырыты в 18-м году, как запасная оборонительная линия города Вологды на случай прорыва английских интервентов и белогвардейской белой армии. Прорыва не произошло. Окопы забыли. Мы с Васькой в них играли во время войны. После войны (отечественной) их постепенно запахали, чтобы не мешали полеводству. На крутой берег оврага, слева от дороги, там где сохранились остатки окопов и пулемётных ячеек, мы, деревенские ребятишки, зимой ездили кататься с крутого склона оврага на лыжах, устраивали трамплин. Летом сюда же мы бегали купаться в Большом богхоте речки. Подъём кончился. Начались картофельные участки жителей деревни. Я сел на велосипед и въехал в свою деревню с другого её конца, с северо-востока.

Деревня как поселение людей, вместе с их домами и приусадебными участками, представляла собой почти правильный прямоугольник, вытянутый с востока на запад. Дома располагались в два ряда или порядка. Все дома своим фасадом смотрели на юг. Сзади каждого дома пристраивался двор, в котором держали скотину ( коров, коней, овец, коз, кур). На втором этаже двора хранили корм для скота, ценные вещи семьи (в горнице). Сбоку, к избе пристраивали крыльцо, у какой-то с западной стороны, у какой-то с восточной. У нас крыльцо было пристроено с восточной стороны. Как правило, высота крыльца, занятая ступеньками, равнялась одному метру шестидесяти сантиметров, что бы в зимнюю буйную вьюгу можно было выйти на улицу. Редко сугробы наметало выше этого уровня. Странно, но фасады домов в нашей деревне располагались строго на одной линии, не заваливаясь ни в ту, ни в другую сторону. Промежутки между домами заполняли огороды ( морковь, капуста, огурцы, свёкла, брюква и прочее). Для защиты огородов от кур, которых в деревне было в изобилии, ставили изгороди из частокола (часто установленные молодые стволы ольхи). В нашем северном ряду стояло семь домов. Восьмой дом, крайний, восточный, где жила семья неких Чугловых, с их дочкой я учился в первых четырёх классах Абакшинской школы, был перевезён в Молочное в 50-м году. После отъезда Чугловых крайними стали Березины. Эта семья состояла из одних женщин, среди которых была тихопомешанная Тина, деревенская дурочка лет тридцати. Её сестра, ровесница Веры, в 47-м выло замуж, кажется, за фронтовика Девяткина, и он вошел в их дом. У них родилась дочь, подружка Лёли.

В следующем доме жила уникальная семья Ивана Кузнецова: глава семьи, его мать, жена, сын, ровесник брата, и дочь, на год или два моложе меня. Это была единственная в округе семья единоличника в стране победившего социализма! Все совершеннолетние граждане СССР где-то работали: в колхозе, в совхозе, на фабрике, шахте, заводе или где ещё. Иван же Кузнецов с семьёй работал только на своём индивидуальном участке земли. Выращивал картофель, овёс, овощи всевозможные, посадил и вырастил, как Мичурин, первым в деревне яблоневый сад. Держал корову с телёнком, овец, кур. Платил положенные по закону натуральные налоги, т.е. сдавал государству молоко, яйца, картофель, мясо, шкуры зарезанных им животных: овцы и/или телёнка, и другие выращенные его семьёй продукты. Всю свою землю семя вскапывала вручную. Сено для своих животных заготовляла на лесных полянах, а хозяин привозил его за три км на специальной тележке с двумя большими колёсами, запрягая в неё самого себя. Груженая тележка с дядей Ваней очень походили на китайского или японского рикшу. Регламент у него был прост: одна тележка до обеда, одна – после обеда. Излишки продуктов продавали на рынке Вологды. На вырученные деньги приобреталось всё необходимое, но только в магазинах города. Партийные власти пытались выкорчевать засевшую в деревне единоличную заразу и всячески притесняли эту семью. Не допустили их корову в сборное стадо личных коров работников совхоза на том основании, что стаду разрешено пастись на лесных опушках, а они собственность совхоза. Пришлось семье Ивана пасти свой рогатый скот самой. Пригрозили рабочим совхоза, берущим в совхозе лошадь для вспашки своего приусадебного участка, что если кто-либо из них за бутылку или ещё как вспашут участок единоличника Ивана, то этот рабочий будет вечно копать свой участок лопатой. Если Иван находил вне леса годами некошеный кусок земли, неудобный для косьбы (кусты, кочки) и его скашивал, то это сено обязательно конфисковывалось. Как власть узнавала, я не знаю. Однажды с их двора власти увели корову за недоимки (не сдали установленную норму молока от коровы). Иван подал в суд. Т.к. в это время его сын служил в армии ( на флоте), то суд постановил корову вернуть. Вернули. Вот только до конфискации корова давала 35 - 40 литров в день, а после – не более 7 литров. Пришлось прирезать. Мясо продать, купить тёлку и раздаивать. Убыток не компенсировали. По примеру дяди Вани мой брат Витя ещё во время войны стал разыскивать по оврагам маленькие яблоньки и пересаживать их в наш огород. Позже его дело продолжил я. Так был заложен второй в деревне сад. Потом, году в 50-м мы закупили и посадили саженцы сортовых яблонь и смородины из питомника. К сожалению, яблок в нашем саду пока нет, и я в прошлом году воровал их у дяди Вани Кузнецова. Ночью. В дождь. Меньше вероятность быть обнаруженным. Этой осенью, вероятно, опять «пойду на дело».

Следующий в ряду большой дом, пятистенок, пять окон по фасаду, принадлежал семье Мироновых: бабка, мать (глава семьи), дочь, сын Павел и второй, младший, сын Костя, ровесник Вити. Старший Павел участвовал в войне, вернулся в 50-м и был убит поленом в пасху во время драки в Щукарёве. Костя, моторный, не крупный, но хитрый заикающий парень мог «завести», организовать своих дружков – одногодков на драку с парнями другой деревни или на битьё своего деревенского обидчика. Сам же он всегда оказывался сзади драки, в стороне, в безопасности, изображая активность только криком. Однажды в зиму 44 -45-х годов он сагитировал 9 своих деревенских одногодков, в том числе и моего брата, перехватить и побить щукарёвских парней, которые якобы хотят прийти кататься на лыжах под Тиманцово. Я увязался с ними вопреки возражению брата. Коська сказал, что для численности пригожусь. Вооружились основательно: шкворни, дубины ит.п. Съездили под Тиманцово, сидели в засаде, но шукарёвские так инее приехали. Другой случай. В Молочном в клубе на танцах, уже после службы в армии, Костя затеял драку. За него вступился мой брат, Костя сбежал, а Витя получи удар ножом в спину. Хорошо, что нож перочинный и друзья из Молочного заступились. Обошлось. Рана зажила быстро.

Между кузнецовским и мироновским домами когда-то стоял ещё дом. Я даже помню остатки его фундамента. Сейчас с него начинается дорога на Выгалово. По ней я въехал в деревню и повернул направо мимо мироновского к следующему не большому, одноэтажному, в три окна по фасаду, дому с низким крыльцом. В нём жили Чугловы: мать со снохой, женщиной моложе мамы лет на тринадцать. Её свадьба состоялась перед самой войной. Мужа мобилизовали 22 июня, и он пропал безвести почти сразу же, как и наш отец. После победы оказалось, что он попал в плен и провёл в том аду всю войну. На беду его немцы назначили старшим по бараку. НКВД посчитало это предательством и прибавило ему ещё десять лет советских лагерей на нашем севере. Говорят, пока, слава богу, жив.

Напротив этого дома через дорогу росли три больших и старых тополя, к толстой ветви одного из них толстой проволокой было прикручено било. Било представляло собой толстый железный круг 0,5 м в диаметре, к центру которого перпендикулярно был приварен метровый металлический стержень. За его свободный конец било и крепили. С ранней весны до поздней осени в шесть утра пастух, ударяя по билу железным прутком, всегда лежащем на круге била сверху, приглашал хозяек выгонять свою скотину из дворов на улицу, к нему в стадо. В него били для сбора жителей на вседеревенское собрание, например, для найма пастуха, или чистки колодца, или какой другой общей работы. В него били так же, посещавшие деревню, представители власти, разные уполномоченные и другие чужие люди для того, чтобы собрать жителей и объявить им волю той или иной власти или сообщить о привозе керосина (счастливая весть!). Но главным назначением била было предупреждение о пожаре, которого к счастью в деревне не было.

Следующим в ряду домом был дом, принадлежавшим когда-то семье Васьки Аллилуева. После их отъезда, дом купила семья из дальней деревни. Там не было моих сверстников, и я мало, что знаю об этой семье. Между этим домом и домом Чугловых было необычно большое расстояние. Исходя из норм на промежутки между домами, ясно, что когда-то здесь был ещё один дом. Давно. До нашего приезда в деревню. Я следов его не помню. Всё пространство между чугловским и аллилуевским домами теперь занято огородом. Его огородные грядки я помню с тех пор, как по ним мы с Васькой убегали от его бабки. Он (огород) существует и до сих пор, часть принадлежит Чугловым, другая – приезжей семье.

Шестой дом, двухэтажный пятистенок, соседствовал с нашим домом. В восточной части дома жила как раз та самая семья Мироновых, о которой я говорил в начале рассказа, при выезде из Колоколова. В западной части избы (двора у этой части дома не было) жили очень пожилые дед с бабкой. Хозяйства не вели, сажали только картошку, собирали ягоды и грибы. Кажется, получают какое-то пособие. Седьмым и самым западным домом нашего северного порядка был наш Поливановский дом.

Второй, южный ряд, или порядок, состоял из восьми домов, причём в дух из них жили по две семьи. Эти дома были большими, в два этажа, и представляли собой как бы два дома, приставленные вплотную друг к другу, а смежные стены заменены одной общей стеной. Как их избы, так и дворы имели общие крыши. В деревне их ещё называли пятистенками. В трёх домах западного конца жили: в крайнем - Аллилуевы (семья Коммунарки); во втором, в пятистенке, - ещё одни Аллилуевы (мать, бабка, две дочери, одна ровесница Веры, другая – мне, и сын Юра, ровесник Вити) и ещё одни Мироновы (мать с двумя дочками, одна из них Нелли моложе меня на два года, другая – на три); в третьем – Березины (бабка, родители и дочь, подруга Веры). Две семьи Аллилуевых родственниками не были, просто однофамильцы. Отцом дочерей Мироновых был старший брат Кости Миронова. Его призвали в 41-м. Сгинул на войне.

После дома Березиных и до следующего дома располагался картофельно-овощной огород. Когда-то здесь стояли ещё два дома. Остатки фундамента одного из них я помню. Огород делили две семьи Березиных и Ребровых. Ребровы: глава семьи Костя, яко бы сын попа, жена Олья (Ольга), дочери Надежда, Лиза – подруга Веры, сын Лёвка и недавно родилась ещё одна дочь – малолетка, будет скоро подругой Лёли. Старшая дочь окончила 10-ть классов, поступила в медицинский институт в Ленинграде, там вышла замуж и осталась жить в Ленинграде. Мои родители, особенно мама, всегда ставили Надю Реброву в пример для подражания. Ребровы занимали западную часть пятистенка. В восточной – жила семья ещё одних Чугловых: глава семьи тётка Шура, ровесница и подруга моей матери, дочь Нина, подруга Веры, сын Коля, на четыре года старше меня, дочь Тамара, моя одногодка, и самый младший сынок Лёшка. Отца семейства мобилизовали в июне 41-го года. Тоже сгинул на фронте. Тётка Шура, чёрноглазая, чёрноволосая женщина, похожая на цыганку, умела гадать на картах, знала другие гадания. К ней во время войны все бабы – солдатки ходили гадать на судьбу своих мужей. Семья жила бедно, трудно. Лёшка родился уже во время войны, в зиму 41-42 года. У его матери от недоедания кончилось молоко. Кормили малыша чем придётся. От нехватки витаминов у него развился рахит, скрививший ноги, но парень выжил. Сейчас его кличут Лёха Колесо.

В следующем дому, во всём большом двухэтажном пятистенке, жила семья ещё одних Кузнецовых: Павла и Надежды. Их дочь Рита и сын Витька были довоенного «выпуска». Рита на полтора, а Витька на три года моложе меня. Третий сын Леня – послевоенного «издания». Отец семейства принимал участие в войне, где – не знаю, но дома его не было всю войну. Из трёх детей Кузнецовых Витька был для деревни самым неудачным ребенком, подлым, тупым и злобным. У меня с ним постоянно возникали конфликты.

Далее в ряду через одинаковый интервал располагались высокий дом Кряквиных, и маленький дом без подпола тёти Кати Прыговой. Оба дома имели по три окна по фасаду. Тётя Катя жила вместе дочерью Тамарой. Кряквины в нашей деревне были людьми новыми. Приехали в 46-м году сразу после свадьбы. Невеста работала в соседней деревне Кишкино приёмщицей кружев у окрестных кружевниц для артели «Вологодские кружева». Мама тоже плела кружева и сдавала их ей. Василий Кряквин демобилизовался в 46-м. Фронтовик, вся грудь в орденах, дефицытный жених! Приёмщица тут же его окрутила. У них родился сын. Назвали ребёнка тоже Василием. Старший Василий работал плотником в бригаде отца, Федора Павловича.

Последний в ряду одноэтажный, низкий, с широким двором дом был отдалён от дома Прыговых на тройной интервал, т.е. находился в прямом смысле на отшибе. В нём живут три женщины - мать с двумя дочерьми Чугловы. Ещё одни однофамильцы. Их отец тоже пропал на войне. Старшей дочери уже двадцать восемь, не замужем и по всей видимости останется старой девой. Её женихов забрала война. Младшая работает в Молочном в каком-то СМУ.

Перед фасадами южного ряда пролегала дорога или улица, по которой подвозили к своим домам необходимые грузы. Противоположную сторону улицы ограничивала изгородь овощных огородов и картофельных участков соответствующих хозяев. У хозяев домов северного ряда картофельные участки располагались позади их дворов. Таким образом, картофельные делянки как бы обрамляли прямоугольник поселения и по их границам пролегали объездные дороги.

Водой для хозяйственных нужд снабжали три пруда. Пруд круглой формы, не глубокий, располагался между домом Ивана Кузнецова (у него по окнами) и домом Кряквиных. Им пользовались Березины – Девяткины, Чугловы с окраины, тетка Катя, Кряквины и Кузнецовы Иван и Павел. Второй пруд или Мироновский пруд, расположенный сзади двора дома Кости Миронова, снабжал водой Мироновых, Чугловых, Ребровых и Чугловых (тетки Шуры). Пруд чистый, глубокий, квадратной формы. В нём водились караси, но мелкие и не большом количестве. Про третий, наш пруд я уже говорил утром. Он снабжал водой нас, Кругловых, обоих Аллилуевых, обоих Мироновых, Березиных и въехавших в бывший дом Васьки и в дом на северной окраине деревни. Всего в деревне 1954 года было 17 домов, в которых проживало 20 семейств. Их чистоту и гигиену обеспечивали 7-мь русских бань. Наша семья владела персональной баней.

Ещё около бывшего Васькиного дома услышал музыку, а затем и песню: «Лучше нету того цвету, когда яблоня цветёт…». Всё ясно. Это опять моя шестилетняя сестрёнка Лёля, собрав подружек, крутит патефон. Он единственный в деревне и послушать его приходят к нам доже взрослые, а детишки – те вообще балдеют и готовы слушать целый день. Мать купила его недавно и в отсутствии радио – большая диковинка. Электричества, кстати, тоже нет, зато четыре года нет проблем с керосином. Все завели десяти-, а многие и двадцати-линейные лампы. Теперь в избах светло. Увидев мой приезд, Лёля сбежала с крыльца с претензиями:

--Почему уехал без меня? Почему не сказал, что поедешь? Почему, вредина, не позвал?

--Я хотел тебя взять, я даже тебя искал, но ты куда-то запропастилась, что и с собаками не найдёшь! – отбивался я, придумывая оправданья на ходу. Кое-как отбрехался, пообещав рассказать о поездке позже. В дом поднялся вместе с велосипедом. В крыльце отвязал находку от багажника, и сразу же спрятал её в горнице за маминым сундуком. Хорошо, что по дороге нашел старую газету и в неё заверну находку, иначе просто так от Лёлечки бы не отделался. Мать быстро собрала обед, который я и употребил, попутно рассказывая об Ожогове, о его обитателях и о новостях с её родины, а затем спросил у ней, помнит ли она, что сказал дед Павел умирая. Она повторила то, что я уже знал. На вопрос:

--Причем тут кошка? Может ты, что-то путаешь?

Мама, подумав, ответила:

-- Ничего не путаю. Мы сами не могли понять, и никто не понимал, причем и зачем кошка. Все решил, что это был обычный бред. А ты что вдруг вспомнил?

-- В Окороково заезжал, вот и вспомнил.

-- Понятно. Малину будешь?

-- С молоком.

Отдыхая и медленно хлебая своё любимое блюдо – малину с молоком, под впечатлением воспоминаний как-то по-новому оглядел кухню, помещение, примерно, 2х2 метра.

Я сидел за столом на скамье у западной стены избы. За моей спиной окно. Из него в конце тихого морозного дня, наступавшего обычно после многодневной бесноватой вьюги, я любил смотреть на закат солнца – огромный красный полукруг над полоской Выгоревского леса на фоне холодной синевы неба. Точь в точь картинка из Родной речи, учебника 2-го или 3-го класса. Перед этим окном родители зажигают и ставят вот на этот стол керосиновую лампу, что бы я возвращаясь зимним вечером из школы в непогодь не сбился с дороги на участке Абакшино – Колоколово, что бы пришел домой. Этот же «маяк» будет светить лет через шесть, думаю, и Лёле.

Передо мной устье русской печи. Справа: дощатая переборка, проем для прохода в основное помещение избы, около печи столбянка, круглый столб диаметром 70 см, одетый тонким листовым железом вокруг кирпичной кладки. Это печка для зимнего обогрева избы. У неё высокий КПД, а потому она потребляет мало дров. Слева стена избы, отделяющая её от сеней, и двери входа в избу. Около стены жесткий диван бардового цвета, тот самый, под которым я в 40-м нашел гирьку. Он даже стоит на том же месте. За дверями, между сенной стеной и печью, метровый проход в глухой запечный отсек той же ширины. В этом отсеке мать хранила на стенах батманы лука, чеснока, белых грибов. Там раньше стояла кровать для Веры. Теперь там спит Лёля. В полу прохода закрывающийся западнёй люк в подпол, где хранятся наши заготовки на зиму. Над проходом и отсеком на расстоянии 40 -45 см от потолка располагались полати. На той части полатей, которые висели над проходом, когда-то спали я и Витя, теперь только я. На их доски ложился матрац, набитый соломой. На нём и спали. Простыней не было. Укрывались ватным одеялом, под голову клали перьевые подушки. С этих полатей, просунув головы в щель между потолком и подушками, мы с Витей и слушали, затаив дыхание, пересказ отца «Юрия Милославского» в 46-м году.

Днём зимой на печи спали сначала кот, а сейчас – кошка. На ночь круглый год животные уходили на двор ловить мышей. В пять утра кошка, мяукая, уже царапалась в дверь. К этому времени отец был уже на ногах и впускал кошку. Очень часто она приносила мышь, иногда даже двух. Положив для отчётности добычу у ног хозяина, пушистая от холода животинка стремглав влетала по ступенькам приступка, в который на ночь ложили сушить рукавицы, на печь и там, мурлыкая, сворачивалась клубочком на тёплых кирпичах дымохода столбянки. Мышей кошка не ела. Летом, изловив с берега лапой в пруду зазевавшегося карася, жрала его с урчанием и необыкновенной жадностью, мышей же брезговала. Полшестого с середины февраля до середины декабря мама шла доить корову. Брала подойник, эмалированное ведро с откидной ручной. На металлический звук от разгибаемой ручки отогревшая кошка в один прыжок с пеки на пол догоняла маму и бежала с ней на двор. В коровнике она садилась около доярки и терпеливо ждала конца дойки. Подоив, мать шла в избу. Кошка - за ней «хвостиком». Первое, что делала мать, наливала заждавшейся, мурлыкающей, трущейся о ноги кошке парное молоко. Вылакав порцию, кошка, уже не спеша, уходила к себе на печь. У отца с кошкой были особые отношения. Перед работой отец завтракал зимой вчерашними щами, которые мать доставала из печи ещё тёплыми, осенью и весной - жареной на животном жире картошкой, летом – яичницей и молоком с хлебом. В любом случае он из своего завтрака находил что-то лакомое для кошки, и как только он произносил кис–кис, его любимица со звучным муур-р-р-р оказывалась у его ног, что, вероятно, на языке кошки означало: «Я здесь!» С весны, как только сойдёт снег и просохнут дороги, и до поздней осени, если не было дождя, Мурка провожала отца полкилометра до определённой метки – придорожных кустов. У кустов отец ей говорил: «Пора домой!», и Мурка, мурлыкнув, послушно убегала домой.

В большую и единственную комнату избы проходят через кухню в проём около столбянки. Это комната размером 6х4 метра. Освещают её 4-е окна. Три с южной стороны. Из них виден весь наш огород, зад двора Коммунарки, её картофельный участок с баней. Четвёртое окно смотрело на восток, через него проникали в избу первые лучи восходящего солнца. Из него был виден всякий поднимающийся по ступенькам крыльца посетитель. А ещё я через него влезал в дом, когда поздно возвращался домой. Родители, ложась спать, запирали двери, а иногда и окна, оставляя для меня незапертым только это окно. В простенках южных окон стоял комод и швейная машинка «Зингер». Над комодом до свержения Берии висел портрет Сталина – символ благонадёжности режиму живущих в избе людей. Этой весной отец его снял и выбросил в чулан. В передних углах висели иконы, в одном из них с лампадкой, которую мать зажигала по большим праздникам. Справа у стены родительская кровать, за ней в углу огромный фикус. В другом переднем углу тоже два больших вечнозелёных цветка в кадках. За столбянкой вдоль бока русской печи другая кровать. В ней до двух с половиной лет спала Вера, затем – Лёля. Над родительской кроватью в рамке под стеклом картина Брюллова «Всадница» (вырезка из журнала). По стенам в рамках под стеклом фотографии родителей, родных и нас. Умеренно. По средине комнаты раздвижной стол ( раздвигали по праздникам), над ним подвешенная к матице двадцатилинейная керосиновая лампа, наш главный источник света. Здесь я готовлю школьные задания. Благодать! Удобно очень. Это тебе не лучина, которой пользовалась когда-то Вера. У стола и по стенам шесть венских стульев. Мать их успела купить на закате НЭПа. Крепкие, удобные. Изобилие и доступность керосина поощрили маму для экономии дров купить керогаз. Вон он стоит на диване. Керогаз вырвал меня из цепочки воспоминаний и вернул к действительности. Малину уже съел. На стене тикающие ходики с циферблатом в виде морды кота с бегающими туда-сюда глазами показывали без пяти пять. До захода солнца есть ещё время попытаться понять, смогу ли научиться читать по старославянски с помощью нашего Евангелия. Возникшая в Окорокове нелепая связка КОШКА – ГОШКА меня зацепила основательно. А для этого надо разобраться, что же мною найдено? Я попросил у матери подстилку, взял Евангелие и со всем этим вылез под её ворчание через окно кухни в сад на лужайку. Там расстелив подстилу, лёг на живот и углубился тексты Благой вести. Только через час догадался, что в старославянских текстах часто пропускаются гласные буквы в часто употребляемых, известных словах.

Во время ужина отец объявил, что он договорился с начальством о разрешении взять завтра в совхозе лошадь и привести дрова, которые я должен буду разделать в поленья. Я попросил отца перенести мероприятие на другой день, если можно, т.к. мне завтра нужно явиться в школу. Якобы вызывают. Папа согласился. На самом деле мне не терпелось проконсультироваться у исторички по странным датам. Сославшись на усталость, ушел в горницу спать пораньше. Там при свете лампе до часу мучился с первыми страницами первой книги. Выписал несколько дат, разобрал несколько слов типа ВАРЯЗИ (варяги?), епископ, монаси (монах?) и какой-то город Ладыга(?). С утра укатил в Молчное. Исторички в школе не оказалось. Пришлось идти к директору, тоже историку. Тот объяснил, что раньше на Руси, а затем в России до Петра Первого пользовались летоисчислением от так называемого сотворения мира. Затем стали использовать другое, в котором за начало отсчета приняли год рождения Христа. В России это летоисчисление ввёл Пётр. Разница между старым и новым летоисчислением составляет 5508 лет.
--Твои даты, следовательно, относятся примерно ко времени появления князя Рюрика с варягами в Новгороде. Надеюсь, помнишь о таком легендарном князе. Это я для твоей оринтировки во времени тебе напоминаю.

-- Я помню, как Новгород пригласил Рюрика княжить. А был такой город Ладыга? Где?

-- Про Ладыгу незнаю. А вот Ладога была и есть. Их две. Старая Ладога древне русский город в Новгородской земле на реке Волхов известен с 8-го века. Теперь село. Новая Ладога стоит в устье той же реки. Построена в начале 18-го века. А где ты прочитал это название и даты?

--У соседа, у старого деда. В его церковной книге, - соврал я.

-- Можешь показать мне?

-- Если даст. Он только при себе позволяет её брать.

На этом мы расстались. Возвращаясь домой и вспоминая варяси-варяги, монаси-монахи и Ладогу, я был почти уверен, что в моих руках страшно интересная летопись. Надо только по внимательнее всё рассмотреть. И осторожнее задавать вопросы. Вернувшись домой, обнаружил, что отец сам, без меня привёз дрова. Пришлось заняться ими, хотя душа рвалась к находке. Однако все вечера и возможные дневные урывочные часы я тратил на летописи. Дважды ездил в школу на консультацию к историчке и вот, что удалось установить. Мною найдены летописи Новгородской республики. Они являются списком (копией) более ранних текстов. Первый текст (летопись) начал писать некий монах Ипатий по велению Новгородского епископа в 1072 (6580) году. В первом событии, соотнесённом с точным годом, а именно с 859 г. (6367), описывается захват и разграбление отрядом варягов города Ладоги, а затем города Белозеро. Другая банда варягов в том же году разграбила город Изборск. Везде варяги детей, мужчин и женщин захватили в плен для продажи в рабство, а непригодных малышей, старух и стариков убили. Часть жителей, имевших оружных людей (?), из этих городов ушли на ладьях к озеру Ильмень. Как могли попасть на ладьях на это озеро жители Белозера, я не понял. Скорее всего, это надо понимать так, что ушли на ладьях, а добрались, кто как мог. Здесь, на высоком левом берегу, недалеко от истока реки Волхов прибывшие совместно с местными словенами построили деревянную крепость, по-славянски огород, ограду, город, для защиты от сидевших в виках под Ладогой и Изборском варягов. Т.е. у истока реки появился новый город, Новогород, Новгород.

Вторая книга находки кончалась датой 6979, т.е. 1471 годом. Там говорилось, что войско московитов с князем Иваном грабит и жжет сёла и монастыри Великого Новгорода, захватывает и отправляет в Московию его жителей. Ожидается скорый приход Ивана с войском под стены столицы республики. По своим учебникам определил, что речь идёт о захвате Московским князем Иваном Третьим самостоятельного государства, республики Великий Новгород. Получается, что находка охватывает период жизни Новгородской земли и датируемых событий, в ней и вокруг её произошедших, на протяжении шести столетий. Вот это ДА-А-А! Однако, по-настоящему сразила меня приписка внизу последней страницы, вероятно, появившаяся позднее. Она гласила, что архиепископ Феофил, поручил монаху Мисаилу отнести данный список настоятелю устюжинского монастыря Виссариону. Виссарион же, убоявшись Московского князя (убоявшись гнева ? или разграбления монастыря?), направил монаха, дав проводника и охрану, в Спасскую пустынь на Воже. А??? Двоюродная бобка принесла какие-то книги с Воже-озера, и я их, что ли, нашел? Кошка найдёт. Дед был старостой церкви Иоанна Предтечи и он вполне мог их спрятать в тайнике колокольни. И теперь их нашел ГОШКА. Гошка, а не кошка. Теперь я их должен беречь и брать с собой. Куда? Они говорили обо мне до моего рождения?!?! Что-то не по себе.

Для сбережения находки под маминым сундуком, стоявшем в горнице и в котором она хранила приданое своим дочерям, а также свои самые дорогие для неё вещи, я сделал второе дно и туда стал прятать летописи. Всё свободное время остатка лета я стал посвящать переводу текстов из найденных книг. Перевод записывал в тетради, которые прятал в свой тайник вместе с оригиналами. Так кошка обернулась Гошкой, а путешествие для развлечения на Кубенское озеро в неизбывную заботу.

На главную

| |